Datsun организовал из Кубани хождение в народ

Содержание

«Хождение в народ» — это движение революционной интеллигенции в России

«Хождение в народ» – это явление, не имеющее аналогов ни в одной стране мира. Аграрную Россию не сотрясали буржуазные революции. Против самодержавия и крепостничества поднялись лучшие представители дворянства. Крестьяне получили свободу по реформе 1861 года, носившей половинчатый характер, что вызвало их недовольство. Революционную эстафету приняли разночинцы, поверившие в возможность достижения социализма через крестьянское восстание. Статья посвящена движению прогрессивной интеллигенции по просвещению и революционной пропаганде среди народа.

Предыстория

Молодёжь из среднего сословия тянулась к образованию, однако осень 1861-го ознаменовалась повышением платы за обучение. Были запрещены и кассы взаимопомощи, помогающие бедным студентам. Начались волнения, жестоко подавляемые властями. Активисты не только исключались из университетов, но и оказывались выброшенными из жизни, так как их не брали на государственную службу. А. И. Герцен назвал пострадавших «изгнанниками науки». В издаваемом за границей журнале «Колокол» он предложил им отправиться «в народ».

Так стихийно началось «хождение в народ». Это движение переросло в массовое в начале 70-х, приобретя особый размах летом 1874-го. Призыв был поддержан революционером-теоретиком П. Л. Лавровым. В своих «Исторических письмах» он высказал идею необходимости «уплаты долга народу».

Идейные вдохновители

К тому времени в России сформировалась утопическая идея о возможности крестьянской революции, победа которой приведёт к социализму. Её приверженцев называли народниками, ибо они говорили об особом пути развития страны, идеализируя крестьянскую общину. Причины «хождения в народ» кроются в безусловной вере разночинцев в правильность этой теории. В революционной идеологии выделилось три течения (схема представлена чуть выше).

Анархист М. А. Бакунин считал, что народ готов к бунту и достаточно призыва, чтобы крестьяне взялись за вилы. П. Л. Лавров предлагал «критически мыслящим» представителям интеллигенции сначала помочь народу (крестьянам) осознать свою миссию, чтобы затем совместно творить историю. Лишь П. Н. Ткачёв утверждал, что революция должна быть совершена профессиональными революционерами для народа, но без его участия.

«Хождение в народ» народников началось под идейным руководством Бакунина и Лаврова, когда уже были созданы первые объединения – московский и петербургский кружки Н. В. Чайковского и «Киевская коммуна».

Основные цели

Тысячи пропагандистов отправились в глухие деревни под видом торговцев и ремесленников, переодетых мастеровыми. Они полагали, что их костюмы вызовут доверие крестьян. С собой они несли книги и пропагандистские воззвания. Тридцать семь губерний были охвачены движением, особенно активно – Саратовская, Киевская и Верхневолжская. Триединая цель «хождения в народ» включала следующие моменты:

  • Изучение крестьянских настроений.
  • Пропаганду социалистических идей.
  • Организацию восстания.

Первый этап (до середины 1874-го) называется «летучей пропагандой», ибо революционеры, рассчитывая на свои сильные ноги, переходили от одного поселения к другому, не задерживаясь надолго. Во 2-й половине 70-х начался второй этап – «осёдлая пропаганда». Народники селились в деревнях, выступая в роли врачей, учителей или ремесленников, специально осваивая необходимые навыки.

Результаты

Вместо поддержки революционеров встретило недоверие. Даже в Нижнем Поволжье, где должны быть живы традиции Емельяна Пугачёва и Степана Разина. Крестьяне охотно слушали речи о необходимости раздела помещичьей земли и отмены податей, но, как только дело доходило до призывов к бунту, интерес угасал. Единственной реальной попыткой восстания стал «Чигиринский заговор» 1877 года, жестоко подавленный самодержавием. Часто сельчане сами сдавали пропагандистов жандармерии. За шесть лет к дознанию было привлечено 2564 человека.

На картине И. Репина 1880 года запечатлён момент ареста пропагандиста в крестьянской избе. Главной уликой служит чемодан с литературой. Картина наглядно показывает, чем закончилось «хождение в народ». Это привело к массовым репрессиям. Наиболее активные были осуждены в Санкт-Петербурге в 1878-м. Суд вошёл в историю как «Процесс ста девяноста трех», на котором около ста человек были приговорены к ссылке и каторжным работам.

Историческое значение

Почему движение революционной молодёжи закончилось крахом? Среди основных причин следует назвать:

  • Неготовность крестьянства к революционному перевороту.
  • Отсутствие связей и общего руководства.
  • Свирепость полиции.
  • Отсутствие у пропагандистов навыков конспирации.

К какому выводу привело неудачное «хождение в народ»? Это можно понять из последующих исторических событий. Начался массовый отход от бакунизма и поиск новых форм политической борьбы. Возникла потребность в единой общероссийской организации на условиях строжайшей конспирации. Она будет создана в 1876-м и через 2 года войдёт в историю под названием «Земля и Воля».

НАРОДНИЧЕСТВО

НАРОДНИЧЕСТВО – идеологическая доктрина и общественно-политическое движение части интеллигенции Российской империи второй половины 19 – начала 20 в. Его сторонники ставили целью выработать национальную модель некапиталистической эволюции, постепенно адаптировать большинство населения к условиям модернизации хозяйства. Как система идей была характерна для стран с преимущественно аграрным характером экономики в эпоху их перехода к индустриальной стадии развития (помимо России, это Польша, а также входившие в состав Российской империи Украина, страны Прибалтики и Кавказа). Считается разновидностью утопического социализма, соединенного с конкретными (в ряде аспектов – потенциально реалистичными) проектами реформирования экономической, социальной и политической сфер жизни страны.

В советской историографии история народничества тесно связывалась с этапами освободительного движения, начатого движением декабристов и завершенного Февральской революцией 1917. Соответственно, народничество соотносилось со вторым, революционно-демократическим его этапом.

Современная наука полагает, что обращение народников к массам было продиктовано не политической целесообразностью немедленной ликвидации самодержавия (цель тогдашнего революционного движения), а внутренней культурно-исторической потребностью сближения культур – культуры образованного сословия и народной. Объективно движение и доктрина народничества способствовали консолидации нации через снятие сословных различий, формировали предпосылки для создания единого правового пространства для всех слоев общества.

Герцен и Чернышевский – родоначальники народнической идеологии. Первые признаки протонародничества обнаруживаются уже в творчестве русских писателей 18 в. (А.Н.Радищев) и начала 19 вв. (А.С.Пушкин, А.Я.Чаадаев, Н.В.Гоголь), проявлявших устойчивый интерес к социальной проблематике, «правде жизни». Но родоначальниками идеологии народничества считаются А.И.Герцен и Н.Г.Чернышевский, хотя при общей схожести их основных взглядов, отсутствие единства и целостности в самой народнической доктрине определили их серьезные расхождения по ряду принципиальных вопросов.

Герцен, переживший в 1830-е увлечение гегельянством, был убежден в самоценности человека. Он полагал, что главной в общественной эволюции остается перспектива развития личности, преодоления атмосферы духовной и социальной деспотии над нею. Однако разочаровавшись (после революционных событий 1848) в европейском прогрессе, убедившись, что общественное устройство Европы далеко от идеала (так как отдавало предпочтение частной инициативе и предпринимательской хватке отдельных индивидов в ущерб интересам большинства населения), он, по его же словам, «поверил в Россию». Ее будущее виделось ему в изменении отношений собственности на основе развития солидарности и взаимопомощи членов общества. Эти особенности русского социально-экономического уклада он нашел в русской общине. Герцен высоко оценивал нравственный облик русских крестьян, ставя их «природный» коллективизм выше индивидуалистических устремлений европейцев. Эти его взгляды легли в основу герценовской концепции самобытного «русского социализма», ставшего исходной основой для народнической доктрины. Сформулированные им принципы народнической идеологии (переустройство общества на основе свободных, организованных в общины тружеников, их самоуправление, сочетание отечественной традиции и интеллектуальных достижений Запада, в том числе – идей просвещения, политической демократии, социализма) разделялись многочисленными сторонниками народнических идей.

Однако мирная герценовская концепция «нереволюционного социализма» не удовлетворила российских радикалов во главе с Чернышевским. В отличие от Герцена (и будучи моложе его на 16 лет), Чернышевский не изжил увлечения «западничеством», поэтому его идея социального прогресса отличалась большей верой в универсальность общественно-экономических процессов, общность российского и европейского путей развития. Разделяя социалистические идеалы, он не исключал возможности насильственного разрешения социальных проблем – т.е. революции как «последнего довода угнетенных».

Считая, как и Герцен, необходимой просветительскую деятельность интеллигенции, которая должна была подготовить народ к социальным изменениям, Чернышевский полагал, однако, что носителями новых идей должны стать не дворяне, а «новые люди», разночинцы. Под ними подразумевались дети священников, чиновников низших рангов, военных, купцов, грамотных крестьян, мелкопоместных и беспоместных дворян. К представителям этого социального слоя, занятых написанием и изданием книг, заполнившим к середине 19 в. залы университетов, профессиональных и технических училищ, редакций газет, а позже – земских школ и больниц, – принадлежал (в отличие от дворянина-Герцена) и сам Чернышевский. Увлечение русской общиной сменилось у него к началу 1860-х идеей более целесообразных преобразований – устройства городских кооперативов и трудовых ассоциаций в селах и в городах.

Чернышевский ясно осознавал, насколько длительной должна быть просветительская и политическая работы в народе, чтобы решить его основные социальные проблемы. Пропагандируемые им идеи (освобождение крестьян с землей без выкупа, ликвидация «дурного управления» (бюрократии и взяточничества), реформирование государственного аппарата, судебной власти; организация местного самоуправления с широкими правами; созыв всесословного представительного учреждения и установление конституционного порядка) не могли быть реализованы в одночасье. Однако отечественные радикалы видели в его трудах не призывы к длительной, скрупулезной пропагандистской работе, а идею революционного преобразования страны.

Два подхода в решении вопроса о «народном счастье» стали причиной существования в рамках народнического движения двух течений – умеренного (либерального) и радикального (революционного). Представители первого («герценовского») стремились к ненасильственным социальным, политическим и экономическим преобразованиям. Они должны были быть нацеленными на модернизацию страны с опорой на традиционные институты и ценности, этнокультурное своеобразие и особую роль отечественной интеллигенции. Вторые, считавшие себя последователями Чернышевского, стремились к быстрому насильственному свержению существовавшего режима и немедленному осуществлению идеалов социализма.

С середины 1850-х и до 1881 властителями дум были представители радикального «крыла» (что дает основание именовать народничество этого времени «революционным»). После событий 1 марта 1881 (убийство императора Александра II) и до начала 20 в. очевиднее стало влияние либералов.

Народничество как особое явление русской культуры и общественного сознания. Генезис народничества связан с историей становления русской интеллигенции. Идея «печалования и сострадания о неправде и рабстве человека» (Н.А.Бердяев) придала особую окраску всей системе общественного сознания России второй половины 19 в. Снимая противостояние западничества и славянофильства, сторонники новой идейной доктрины попытались соединить элементы обоих течений русского протолиберализма. Их своеобразные взгляды – теория некапиталистического пути развития России, перехода к социализму через сохранение, использование и преобразование коллективистских начал сельской общины – стали значимым и достаточно обособленным явлением русской философской мысли и культуры.

Несмотря на утопичность этой системы идей в целом, она содержала элементы деятельного отношения к действительности. В соответствии с ней, преобразования должны были осуществляться на основе морального идеала – веры в Нравственность, Добро, способное изменить мир. Эта вера и основанная на ней самоотдача, готовность к самопожертвованию, исключительное и рационально обоснованное бескорыстие типичны для «русского социализма» и своеобразного менталитета прогрессивной части русского общества 19 в. В целом его можно было сформулировать так: «следуй нравственному правилу – и все устроится».

Многие из народников стремились на собственным примере показать возможность создания нового типа культуры с особым отношением к труду, семье, науке, искусству, морали, религии. Они хотели личным участием изменить социальное развитие страны, облагородив его. Социокультурый идеал народничества оказал сильнейшее влияние на все российское общество, обнаружив себя к началу 20 в. не только в русском либерализме, но даже и в консерватизме. Народнические идеи активно оспаривались многими общественными деятелями и философами, но при этом они заставляли их проникаться отдельными постулатами народничества.

Влияние народнических взглядов испытали и реалисты в искусстве – «передвижники», а также композиторы группы «Могучая кучка». В стране, исполненной возрожденческого стремления к свободе и социальной справедливости, пропитанной желанием сотворить гуманистический образ человека-гражданина, идеалы народничества оказали воздействие даже на своеобразие русского символизма, который очевидно проявился в русской идеалистической философии начала 20 в. (В.Соловьев, Н.Бердяев, В.Розанов), в русском варианте марксизма. Как мощное общественное движение народничество нашло отображение и в русской литературе второй половины 19 в. Отголоски его можно найти в романах Н.Г.Чернышевского Что делать? и Пролог, И.С.Тургенева Дым, Новь, Ф.М.Достоевского Бесы и многих других, в том числе относительное современных (Ю.Н.Трифонов Нетерпение и др.).

Народничество было многоликим в своих концепциях, теориях и направлениях, зародившихся почти одновременно. Неприятие надвигающейся капиталистической цивилизации, стремление не допустить ее развития в России, желание свергнуть существовавший режим и осуществить частичное установление общественной собственности (например, в форме общественного фонда земли) объединяли этих идеалистических «борцов за народное счастье». Главными их целями были: социальная справедливость и относительное социальное равенство, поскольку, как считали они, «любая власть склонна портиться, любая концентрация власти ведет к стремлению властвовать вечно, любая централизация – это принуждение и зло». Народники были убежденными атеистами, но в их сознании свободно уживались социализм и христианские ценности (высвобождение общественного сознания из-под церковного диктата, «христианство без Христа», но с сохранением общекультурных христианских традиций). Следствием наличия в менталитете российского общества второй половины 20 в. народнических идей стала невосприимчивость самодержавия в России к разумным и взвешенным альтернативам государственного либерализма. Любой либерал воспринимался властями бунтовщиком, и самодержавие перестало искать себе каких-либо союзников за пределами консервативного окружения. Это в конечном счете и ускорило его гибель.

Направления и течения в народничестве. По степени радикализма в народничестве различаются (1) консервативное, (2) либерально-революционное, (2) социально-революционное, (3) анархистское направления.

Консервативное (правое) крыло народничества было тесно связано со славянофилами (Ап. Григорьевым, Н.Н.Страховым). Его деятельность, в основном, представленная творчеством журналистов, сотрудников журнала «Неделя» П.П.Червинского и И.И.Каблица, наименее изучена.

Либерально-революционное (центристское) крыло в 1860–1870-е было представлено Г.З.Елисеевым (редакция журнала «Современник», 1846–1866), Н.Н.Златовратским, Л.Е.Оболенским, Н.К.Михайловским, В.Г.Короленко («Отечественные записки», 1868–1884), С.Н.Кривенко, С.Н.Южаковым, В.П.Воронцовым, Н.Ф.Даниэльсоном, В.В.Лесевичем, Г.И.Успенским, А.П.Щаповым («Русское богатство», 1876–1918). Ведущими идеологами этого направления в народничестве (получившего в советской историографии название «пропагандистского», а в постсоветской – «умеренного») были П.Л.Лавров и Н.К.Михайловский. Оба они были властителями дум по крайней мере двух поколений российской молодежи и внесли огромный вклад в интеллектуальную жизнь России второй половины 20 в. Оба стремились соединить народные чаяния и достижения европейской мысли, оба возлагали надежды на «прогресс» и вслед за Гегелем на «критически мыслящих личностей» из среды интеллектуалов, интеллигентов.

Лавров считал, что поскольку «цивилизованное русское меньшинство» (интеллигенты) было обязано народу своей «освобожденностью от физического труда» во имя умственного совершенствования, то и оно должно отдать народу свой долг – просвещая и обучая его, пропагандируя идеи социального равенства и готовя народ к революции. Одним из первых среди народников Лавров стал призывать к политическому объединению в единой организации, высота помыслов членов которой соответствовала бы чистоте облика ее членов, а организационное строение основывалось бы на добровольном делегировании низовыми организациями своих полномочий центру, на возможности «низов» влиять на принятие решений «верхами» и контролировать их выполнение.

Как и Лавров, веривший, что общество будущего должно развиваться при обеспечении свободы личности, синтезе ее интересов и интересов коллектива, Михайловский стремился увидеть в каждом человеке гармоничного и свободного субъекта истории. Введя в русскую философию термин «борьба за индивидуальность», он заставлял единомышленников ощущать естественность стремления человека к свободе, к личной неприкосновенности, к равенству в правах, к взаимопомощи и солидарности.

Сторонников третьего, социально-революционного крыла в русском народничестве (в советской историографии именуемого «бланкистским» или «заговорщицким»), не удовлетворяла нацеленность либералов на долгие годы пропаганды революционных идей, на долговременность подготовки к социальному взрыву для смягчения последствий его удара. Их влекла идея форсирования революционных событий, переход от ожидания революции – к ее деланию, что и воплотилось четверть века спустя в теории и практике социал-демократии большевистского толка. Основные теоретики социально-революционного течения русского народничества – П.Н.Ткачев и в определенной мере Н.А.Морозов.

Ткачев считал, что социальный взрыв будет иметь «нравственно-очищающее воздействие» на общество, что бунтарь в силах сбросить с себя «мерзость старого мира рабства и унижений», поскольку только в момент революционного действия человек ощущает себя свободным. По его мнению, не стоило заниматься пропагандой и ждать, пока народ созреет к революции, не нужно «бунтовать» деревню. Ткачев утверждал, что поскольку самодержавие в России не имеет социальной опоры ни в одном сословии русского общества, а потому «висит в воздухе», то его можно будет быстро ликвидировать. Для этого «носители революционной идеи», радикальная часть интеллигенции, должны были создать строго законспирированную организацию, способную захватить власть и превратить страну в большую общину-коммуну. В государстве-коммуне достоинство человека труда и науки будет очевидно высоко, а новая власть создаст альтернативу миру грабежа и насилия. По его мнению, созданное революцией государство должно стать действительно обществом равных возможностей, где «каждый будет иметь столько, сколько он может иметь, не нарушая ничьих прав, не посягая на доли своих ближних». Для достижения такой светлой цели, полагал Ткачев, возможно использовать любые средства, в том числе противозаконные (его последователи сформулировали этот тезис в лозунге «цель оправдывает средства»).

Четвертое крыло русского народничества, анархистское, было противоположно социально-революционному по тактике достижения «народного счастья»: если Ткачев и его последователи верили в политическое объединение единомышленников во имя создания государства нового типа, то анархисты оспаривали необходимость преобразований в рамках государства. Теоретические постулаты критиков российской гипергосударственности можно обнаружить в работах народников-анархистов – П.А.Кропоткина и М.А.Бакунина. Оба они скептически относились к любой власти, так как считали ее подавляющей свободу личности и порабощающей ее. Как показала практика, анархистское течение выполняло скорее разрушительную функцию, хотя в теоретическом плане имело ряд позитивных идей.

Так, Кропоткин, сдержанно относясь и к политической борьбе, и к террору, делал акцент на решающей роли масс в переустройстве общества, призывал «коллективный ум» народа к созданию коммун, автономий, федераций. Отрицавший догматы православия и отвлеченное философствование, он считал более полезным приносить пользу обществу с помощью естественных наук и медицины.

Бакунин, полагая, что любое государство есть носитель несправедливости и неоправданной концентрации власти, верил (следуя Ж.-Ж.Руссо) в «природу человека», в ее свободу от ограничений, налагаемых образованием и обществом. Русского человека Бакунин считал бунтарем «по инстинкту, по призванию», а у народа в целом, полагал он, в течение многих веков уже выработался идеал свободы. Поэтому революционерам осталось лишь перейти к организации всенародного бунта (отсюда – наименование в марксистской историографии возглавляемого им крыла народничества «бунтарским»). Цель бунта по Бакунину – не только ликвидация существующего государства, но и недопущение создания нового. Задолго до событий 1917 он предупреждал об опасности создания пролетарского государства, поскольку «пролетариям свойственно буржуазное перерождение». Людское сообщество мыслилось им как федерация общин уездов и губерний России, а затем и всего мира, на пути к этому, полагал он, должно стоять создание «Соединенных Штатов Европы» (воплотившееся в наши дни в Евросоюзе). Как и другие народники, он верил в призвание славян, особенно русских, к возрождению мира, приведенного западной буржуазной цивилизацией в состояние упадка.

Первые народнические кружки и организации.

Теоретические положения народничества находили выход в деятельности нелегальных и полулегальных кружков, групп и организаций, начавших революционную работу «в народе» еще до отмены крепостного права в 1861. По методам борьбы за идею эти первые кружки заметно различались: умеренное (пропагандистское) и радикальное (революционное) направления существовали уже в рамках движения «шестидесятников» (народников 1860-х).

Пропагандистский студенческий кружок в Харьковском университете (1856–1858) сменил созданный в 1861 кружок пропагандистов П.Э.Агриропуло и П.Г.Заичневского в Москве. Члены его единственным средством преобразования действительности считали революцию. Политическое устройство России представлялось ими в виде федеративного союза областей во главе с выборным национальным собранием.

В 1861–1864 наиболее влиятельным тайным обществом Петербурга была первая «Земля и воля». Его члены (А.А.Слепцов, Н.А. и А.А.Серно-Соловьевичи, Н.Н.Обручев, В.С.Курочкин, Н.И.Утин, С.С.Рымаренко), вдохновленные идеями А.И.Герцена и Н.Г.Чернышевского, мечтали о создании «условий для революции». Ее они ожидали к 1863 – после завершения подписания уставных грамот крестьянам на землю. Общество, располагавшее полулегальным центром для распространения печатной продукции (книжным магазином А.А.Серно-Соловьевича и Шахматным клубом) выработало свою программу. В ней декларировалась передача земли крестьянам за выкуп, замена правительственных чиновников выборными лицами, сокращение расходов на войско и царский двор. Эти программные положения не получили широкой поддержки в народе, и организация самораспустилась, оставшись даже не раскрытой царскими охранительными органами.

Из кружка, примыкавшего к «Земле и воле», в 1863–1866 в Москве выросло тайное революционное общество Н.А.Ишутина («ишутинцев»), целью которого была подготовка крестьянской революции путем заговора интеллигентских групп. В 1865 входившие в него П.Д.Ермолов, М.Н.Загибалов, Н.П.Странден, Д.А.Юрасов, Д.В.Каракозов, П.Ф.Николаев, В.Н.Шаганов, О.А.Мотков установили связи с петербургским подпольем через И.А.Худякова, а также с польскими революционерами, русской политической эмиграцией и провинциальными кружками в Саратове, Нижнем Новгороде, Калужской губернии и др., привлекая к своей деятельности и полулиберальные элементы. Пытаясь воплотить в жизнь идеи Чернышевского по созданию артелей и мастерских, сделать их первым шагом будущего социалистического преобразования общества, они создали в 1865 в Москве бесплатную школу, переплетную (1864) и швейную (1865) мастерские, ватную фабрику в Можайском уезде на началах ассоциации (1865), вели переговоры о создании коммуны с рабочими железоделательного Людиновского завода Калужской губернии. Группа Г.А.Лопатина и созданное им «Рублевое общество» наиболее ярко воплотили в своих программах направление пропагандистско-просветительской работы. К началу 1866 в кружке уже существовала жесткая структура – небольшое, но сплоченное центральное руководство («Ад»), собственно тайное общество («Организация») и примыкавшие к нему легальные «Общества взаимного вспомоществования». «Ишутинцы» подготавливали побег Чернышевского с каторги (1865–1866), но их успешную деятельность прервало 4 апреля 1866 необъявленное и несогласованное с товарищами покушение одного из членов кружка, Д.В.Каракозова, на императора Александра II. По «делу о цареубийстве» под следствие попало более 2 тыс. народников; из них 36 были приговорены к разным мерам наказания (Д.В.Каракозов – повешен, Ишутин заключен в одиночную камеру Шлиссельбургской крепости, где он сошел с ума).

В 1869 в Москве и Петербурге начала деятельность организация «Народная расправа» (77 человек во главе С.Г.Нечаевым). Целью ее была также подготовка «народной мужицкой революции». Люди, вовлеченные в «Народную расправу», оказались жертвами шантажа и интриг ее организатора, Сергея Нечаева, олицетворявшего фанатизм, диктаторство, беспринципность и лживость. Против его методов борьбы публично выступал П.Л.Лавров, доказывая, что «без крайней необходимости никто не имеет права рисковать нравственной чистотой социалистической борьбы, что ни одна лишняя капля крови, ни одно пятно хищнической собственности не должно пасть на знамя борцов социализма». Когда студент И.И.Иванов, сам бывший членом «Народной расправы», выступил против ее руководителя, призывавшего к террору и провокациям для расшатывания режима и приближения светлого будущего, он был обвинен Нечаевым в предательстве и убит. Уголовное преступление раскрыла полиция, организация была разгромлена, сам Нечаев бежал за границу, но был там арестован, выдан российским властям и судим как уголовный преступник.

Хотя после «нечаевского процесса» среди участников движения сохранились отдельные сторонники «крайних методов» (терроризма), все же большинство народников отмежевалось от авантюристов. В противовес беспринципности «нечаевщины» возникли кружки и общества, в которых вопрос революционной этики стал одним из главных. С конца 1860-х в крупных городах России действовало несколько десятков таких кружков. Один из них, созданный С.Л.Перовской (1871), влился в «Большое общество пропаганды», возглавляемое Н.В.Чайковским. В кружке «чайковцев» впервые заявили о себе такие видные деятели как М.А.Натансон, С.М.Кравчинский, П.А.Кропоткин, Ф.В.Волховский, С.С.Синегуб, Н.А.Чарушин и др.

Много читавшие и обсуждавшие труды Бакунина, «чайковцы» считали крестьян «стихийными социалистами», которых осталось только «разбудить» – пробудить в них «социалистические инстинкты», для чего предлагалось вести пропаганду. Слушателями ее должны были стать столичные рабочие-отходники, временами возвращавшиеся из города в свои деревни и села.

Первое «хождение в народ» (1874).

Весной и летом 1874 «чайковцы», а вслед за ними и члены других кружков (в особенности «Большого общества пропаганды»), не ограничившись агитацией среди отходников, отправились сами в деревни Московской, Тверской, Курской и Воронежской губ. Это движение получило наименование «летучей акции», а позже – «первого хождения в народ». Оно стало серьезной проверкой для народнической идеологии.

Переходя из деревни в деревню, сотни студентов, гимназистов, молодых интеллигентов, одетых в крестьянскую одежду и пытавшихся разговаривать, как крестьяне, раздавали литературу и убеждали людей, что царизм «более терпеть нельзя». При этом они выражали надежду на то, что власть, «не дожидаясь восстания, решится пойти на самые широкие уступки народу», что бунт «окажется излишним», а потому теперь нужно якобы собрать силы, объединиться, чтобы начать «мирную работу» (С.Кравчинский). Но пропагандистов встретил совсем не тот народ, который они представляли, начитавшись книг и брошюр. Крестьяне относились к чужакам настороженно, их призывы расценивали как странные и опасные. К рассказам о «светлом будущем» они относились, по воспоминаниям самих народников, как к сказкам («Не любо – не слушай, а врать не мешай!»). Н.А.Морозов, в частности, вспоминал, что спрашивал крестьян: «Ведь земля божия? Общая?» – и слышал в ответ: «Божия там, где никто не живет. А где люди – там она человеческая».

Бакунинская идея готовности народа к бунту потерпела крах. Теоретические модели идеологов народничества столкнулись с консервативной утопией народа, его верой в правильность власти и надеждой на «доброго царя».

К осени 1874 «хождение в народ» пошло на убыль, последовали правительственные репрессии. К концу 1875 более 900 участников движения (из 1000 активистов) а также около 8 тыс. сочувствующих и последователей было арестовано и осуждено, в том числе по самому громкому делу – «Процессу 193-х».

Второе «хождение в народ».

Пересмотрев ряд программных положений, оставшиеся на свободе народники решили отказаться от «кружковщины» и перейти к созданию единой, централизованной организации. Первую попытку ее образования являло объединение москвичей в группу под названием «Всероссийская социально-революционная организация» (кон. 1874 – нач.1875). После арестов и процессов 1875 – начала 1876 она целиком вошла в созданную в 1876 новую, вторую «Землю и волю» (названную так в память о предшественниках). Работавшие в ней М.А. и О.А.Натансон (муж и жена), Г.В.Плеханов, Л.А.Тихомиров, О.В.Аптекман, А.А.Квятковский, Д.А.Лизогуб, А.Д.Михайлов, позже – С.Л.Перовская, А.И.Желябов, В.И.Фигнер и др. настаивали на соблюдении принципов конспирации, подчинения меньшинства большинству. Эта организация представляла собой иерархически построенный союз, во главе которого стоял руководящий орган («Администрация»), которому подчинялись «группы» («деревенщики», «рабочая группа», «дезорганизаторы» и др.). Филиалы организации имелись в Киеве, Одессе, Харькове и других городах. Программой организации предполагалось осуществление крестьянской революции, принципы коллективизма и анархизма объявлялись основами государственного устройства (бакунизм) наряду с обобществлением земли и заменой государства федерацией общин.

В 1877 году в «Землю и волю» входило около 60 человек, сочувствующих – ок. 150. Ее идеи распространялись через социально-революционное обозрение «Земля и воля» (Петербург, № 1–5, октябрь 1878 – апрель 1879) и приложение к нему «Листок «Земли и воли» (Петербург, № 1–6, март-июнь 1879), они живо обсуждались нелегальной прессой в России и за рубежом. Часть сторонников пропагандистской работы обоснованно настаивала на переходе от «летучей пропаганды» к долговременным оседлым деревенским поселениям (это движение получило в литературе наименование «второго хождения в народ»). На этот раз пропагандисты вначале осваивали ремесла, которые должны были пригодиться на селе, становились врачами, фельдшерами, писарями, учителями, кузнецами, дровосеками. Оседлые поселения пропагандистов возникли вначале в Поволжье (центр – Саратовская губерния), затем в Донской области и некоторых других губерниях. Те же землевольцы-пропагандисты создали и «рабочую группу», чтобы продолжать агитацию на заводах и предприятиях Петербурга, Харькова и Ростова. Они же организовали и первую в истории России демонстрацию – 6 декабря 1876 у Казанского собора в Петербурге. На ней было развернуто знамя с лозунгом «Земля и воля», выступил с речью Г.В.Плеханов.

Раскол землевольцев на «политиков» и «деревенщиков». Липецкий и Воронежский съезды. Между тем, радикалы, состоявшие в той же организации, уже призывали сторонников переходить к прямой политической борьбе с самодержавием. Первыми на этот путь встали народники Юга Российской империи, представив свою деятельность как организацию актов самозащиты и мести за злодеяния царской администрации. «Чтобы сделаться тигром, не надо быть им по природе, – заявил со скамьи подсудимых перед оглашением ему смертного приговора народоволец А.А.Квятковский. – Бывают такие общественные состояния, когда агнцы становятся ими».

Революционное нетерпение радикалов вылилось в череду террористических актов. В феврале 1878 В.И.Засулич совершила покушение на петербургского градоначальника Ф.Ф.Трепова, распорядившегося высечь политзаключенного студента. В том же месяце кружок В.Н.Осинского – Д.А.Лизогуба, действовавший в Киеве и Одессе, организовал убийства агента полиции А.Г.Никонова, жандармского полковника Г.Э.Гейкинга (инициатора высылки революционно настроенных студентов) и харьковского генерал-губернатора Д.Н.Кропоткина.

С марта 1878 увлечение терактами охватило С-Петербург. На прокламациях с призывами уничтожить очередного царского чиновника стала появляться печать с изображением револьвера, кинжала и топора и подписью «Исполнительный комитет социально-революционной партии».

4 августа 1878 С.М.Степняк-Кравчинский заколол кинжалом петербургского шефа жандармов Н.А.Мезенцева в ответ на подписание им приговора о казни революционера Ковальского. 13 марта 1879 было совершено покушение на его преемника – генерала А.Р.Дрентельна. Листок «Земли и воли» (главред. – Н.А.Морозов) окончательно превратился в орган террористов.

Ответом на теракты землевольцев стали полицейские гонения. Правительственные репрессии, не сравнимые по масштабу с предыдущим (в 1874), затронул и тех революционеров, кто был в это время деревне. По России прошел десяток показательных политических процессов с приговорами по 10–15 лет каторги за печатную и устную пропаганду, было вынесено 16 смертных приговоров (1879) уже только за «принадлежность к преступному сообществу» (об этом судили по обнаруженным в доме прокламациям, доказанным фактам передачи денег в революционную казну и пр.). В этих условиях подготовку А.К.Соловьева покушения на императора 2 апреля 1879 многие члены организации расценили неоднозначно: часть их протестовала против теракта, считая, что он погубит дело революционной пропаганды.

Когда в мае 1879 террористы создали группу «Свобода или смерть», не согласовав своих действий со сторонниками пропаганды (О.В.Аптекман, Г.В.Плеханов), стало ясно, что общего обсуждения конфликтной ситуации не избежать.

15 июня 1879 сторонники активных действий собрались в Липецке для выработки дополнений к программе организации и общей позиции. Липецкий съезд показал, что общих идей у «политиков» с пропагандистами становится все меньше.

19–21 июня 1879 на съезде в Воронеже землевольцы попытались урегулировать противоречия и сохранить единство организации, но неудачно: 15 августа 1879 «Земля и воля» распалась.

Сторонники старой тактики – «деревенщики», считавшие необходимым отказ от методов террора (Плеханов, Л.Г.Дейч, П.Б.Аксельрод, Засулич и др.) объединились в новое политическое образование, назвав его «Черный передел» (имелось в виду перераспределение земли на основании крестьянского обычного права, «по-черному»). Они объявили себя главными продолжателями дела «землевольцев».

«Политики», то есть сторонники активных действий под руководством заговорщицкой партии создали союз, которому дали название «Народная воля». Вошедшие в него А.И.Желябов, С.Л.Перовская, А.Д.Михайлов, Н.А.Морозов, В.Н.Фигнер и др. избрали путь политических акций против наиболее жестоких государственных чиновников, путь подготовки политического переворота – детонатора взрыва, способного разбудить крестьянскую массу и разрушить ее вековую инертность.

Программа «Народной воли»,

действовавшей под девизом «Теперь или никогда!», допускала индивидуальный террор как ответную меру, средство защиты и как форму дезорганизации действующей власти в ответ на насилие с ее стороны. «Террор – ужасная вещь, – говорил народоволец С.М.Кравчинский. – И есть только одна вещь хуже террора – это безропотно сносить насилие». Таким образом, в программе организации террор обозначался как одно из средств, призванных подготовить народное восстание. Еще более усилив выработанные «Землей и волей» принципы централизации и конспирации, «Народная воля» поставила ближайшей целью изменение политического строя (в том числе и путем цареубийства), а далее – созыв Учредительного собрания, утверждение политических свобод.

За короткий срок, в течение года, народовльцы создали разветвленную организацию во главе с Исполнительным комитетом. В него вошли 36 чел, в т.ч. Желябов, Михайлов, Перовская, Фигнер, М.Ф.Фроленко. Исполкому подчинялось около 80 территориальных групп и около 500 самых активных народовольцев в центре и на местах, которым в свою очередь удалось объединить несколько тысяч единомышленников.

4 особых образования всероссийского значения – Рабочая, Студенческая и Военная организации, а также организация «Красного креста» – действовали согласованно, опираясь на свою агентуру в департаменте полиции и свое же заграничное представительство в Париже и Лондоне. Они публиковали несколько изданий («Народная воля», «Листок „Народной воли»», «Рабочая газета»), множество прокламаций неслыханным для того времени тиражом 3–5 тыс. экземпляров.

Членов «Народной воли» отличали высокие нравственные качества (об этом можно судить по их судебным речам и предсмертным письмам) – преданность идее борьбы за «народное счастье», бескорыстие, самоотдача. При этом образованное российское общество не только не осуждало, но и всемерно сочувствовало успехам этой организации.

Между тем, в «Народной воле» была создана «Боевая группа» (руководитель –Желябов), ставившая целью подготовку терактов как ответа на действия царского правительства, запретившего мирную пропаганду социалистических идей. К реализации терактов допускался ограниченный круг людей – около 20 членов Исполкома или его Распорядительной комиссии. Ими за годы работы организации (1879–1884) были убиты 6 человек на Украине и в Москве, в том числе шеф тайной полиции Г.П.Судейкин, военный прокурор В.С.Стрельников, 2 агента охранки – С.И.Прейма и Ф.А.Шкряба, предатель А.Я.Жарков.

Настоящую охоту народовольцы устроили на царя. Они последовательно изучали маршруты его выездов, расположение комнат в Зимнем дворце. Сеть динамитных мастерских изготавливала бомбы и взрывчатку (в этом деле особо отличился талантливый изобретатель Н.И.Кибальчич, начертивший позже, когда ожидал смертной казни в одиночной камере Петропавловской крепости, схему реактивного летательного аппарата). Всего на Александра II народовольцами было совершено 8 покушений (первое – 18 ноября 1879).

Власть в результате дрогнула, создав Верховную распорядительную комиссию во главе с М.Т.Лорис-Меликовым (1880). Ему было предписано разобраться в ситуации и в том числе усилить борьбу с «бомбистами». Предложив Александру II проект преобразований, допускавших элементы представительного правления и долженствующий удовлетворить либералов, Лорис-Меликов рассчитывал, что 4 марта 1881 этот проект будет утвержден царем.

Однако народовольцы не собирались идти на компромисс. Даже арест Желябова за несколько дней до очередного покушения, намеченного на 1 марта 1881, не заставил их свернуть с избранного пути. Дело подготовки цареубийства взяла на себя Софья Перовская. По ее сигналу в указанный день И.И.Гриневицкий бросил в царя бомбу и подорвался сам. После ареста Перовской и других «бомбистов» уже арестованный Желябов сам потребовал приобщить себя к числу участников этого покушения, чтобы разделить участь товарищей.

В то время рядовые члены «Народной воли» занимались не только террористической, но и пропагандистской, агитационной, организаторской, издательской и прочей деятельностью. Но пострадали за участие в ней и они: после событий 1 марта начались массовые аресты, завершившиеся серией судебных процессов («Процесс 20-ти», «Процесс 17-ти», «Процесс 14-ти» и др.). Казнь членов Исполкома «Народной воли» была довершена разгромом ее организаций на местах. Всего с 1881 по 1884 было репрессировано ок. 10 тыс. человек. Желябов, Перовская, Кибальчич последними в истории России были подвергнуты публичной казни, другие члены Исполкома были осуждены на бессрочную каторгу и пожизненную ссылку.

Деятельность «Черного передела».

После убийства 1 марта 1881 народовольцами Александра II и восшествия на престол его сына Александра III эпоха «великих реформ» в России закончилась. Ни революций, ни ожидаемых народовольцами массовых выступлений не произошло. Для многих оставшихся в живых народников стала очевидной идейная пропасть между крестьянским миром и интеллигенцией, которую невозможно было быстро преодолеть.

16 отколовшихся от «Земли и воли» и вошедших в «Черный передел» народников-«деревенщиков» (Плеханов, Засулич, Дейч, Аптекман, Я.В.Стефанович и др.) получили некоторую часть денежных средств и типографию в Смоленске, издававшую для рабочих и крестьян газету «Зерно» (1880–1881), но она вскоре также была разгромлена. Возлагая надежды опять-таки на пропаганду, они продолжали вести работу среди военных, студентов, организовали кружки в Петербурге, Москве, Туле и Харькове. После ареста части чернопередельцев в конце 1881 – начале 1882, Плеханов, Засулич, Дейч и Стефанович эмигрировали в Швейцарию, где, ознакомившись с марксистскими идеями, создали в 1883 в Женеве группу «Освобождение труда». Спустя десятилетие там же, за границей, развернули работу другие группы народнического толка («Союз русских социалистов-революционеров» в Берне, «Фонд вольной русской прессы» в Лондоне, «Группа старых народовольцев» в Париже), ставившие своей целью издание и распространение в России нелегальной литературы. Однако бывшие «чернопередельцы», вошедшие в состав группы «Освобождение труда», не только не желали сотрудничать, но и вели с ними ожесточенную полемику. Основные работы Плеханова, в особенности его книги «Социализм и политическая борьба», «Наши разногласия» были направлены на критику основополагающих концепций народников с позиций марксизма. Таким образом, классическое народничество, ведущее свое начало от Герцена и Чернышевского, практически исчерпало себя. Начался упадок революционного народничества и подъем народничества либерального.

Однако жертвенная деятельность классических народников и народовольцев была не напрасной. Они вырвали у царизма много конкретных уступок в различных областях экономики, политики, культуры. Среди них, например, в крестьянском вопросе – упразднение временно-обязанного состояния крестьян, отмена подушной подати, снижение (почти на 30%) выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка. В рабочем вопросе – создание начал фабричного законодательства (закон 1 июня 1882 об ограничении детского труда и о введении фабричной инспекции). Из политических уступок существенное значение имели ликвидация III отделения и освобождение из Сибири Чернышевского.

Либеральное народничество 1880-х.

1880–1890-е в истории идейной эволюции народнической доктрины считаются периодом господства ее либеральной составляющей. Идеи «бомбизма» и ниспровержения основ после разгрома народовольческих кружков и организаций стали сменяться умеренными настроениями, к которым тяготели многие образованные общественные деятели. По своему влиянию либералы 1880-х уступали революционерам, но именно это десятилетие внесло значительный вклад в развитие доктрины. Так, Н.К.Михайловский продолжил разработку субъективного метода в социологии. Теории простой и сложной кооперации, типов и степеней социального развития, борьбы за индивидуальность, теория «героя и толпы» служили важными аргументами в доказательстве центрального положения «критически мыслящей личности» (интеллигента) в прогрессе общества. Не став сторонником революционного насилия, этот теоретик выступал за реформы как главное средство реализации назревших преобразований.

Одновременно с его построениями свое мнение о перспективах развитие России высказывали П.П.Червинский и И.И.Каблиц (Юзова), чьи труды связывают с началом отхода от доктрины социалистической направленности. Критически осмыслив идеалы революционности, они выдвинули на первый план не моральный долг просвещенного меньшинства страны, а осознание нужд и запросов народа. Отказ от социалистических идей сопровождался новой расстановкой акцентов, повышениям внимания к «культурнической деятельности». Продолжатель идей Червинского и Каблиц, сотрудник газеты «Неделя» Я.В.Абрамов в 1890-х определил характер деятельности интеллигенции как помощь крестьянству в преодолении трудностей рыночной экономики; при этом он указал на возможную форму такой практики – деятельность в земствах. Сильной стороной пропагандистских работ Абрамова была ее четкая адресность – обращенность к врачам, учителям, агрономам с призывом помочь собственным трудом положению русского мужика. По существу, Абрамов выдвинул идею деполитизированного «хождения в народ» под лозунгом осуществления малых дел, из которых слагается жизнь миллионов. Для многих земских служащих «теория малых дел» стала идеологией полезности.

В других народнических теориях 1880–1890-х, получивших наименование «экономического романтизма», предлагалось «спасение общины» (Н.Ф.Даниельсон), выдвигались программы государственного регулирования экономики, при осуществлении которых крестьянское хозяйство могло бы приспособиться к товарно-денежным отношениям (В.П.Воронцов). Все отчетливей становилась принадлежность последователей землевольцев к двум направлениям – тех, кто разделял идею «приспособления» к новым условиям существования и тех, кто призывал к политическому реформированию страны с переориентацией на социалистический идеал. Однако объединяющим элементом для тех и других оставалось признание необходимости мирной эволюции России, отказ от насилия, борьбы за свободу личности и солидарность, артельно-общинный метод организации хозяйства. Будучи в целом ошибочной мелкобуржуазной теорией, «экономический романтизм» привлекал внимание общественной мысли к особенностям экономического развития России.

С середины 1880-х главным печатным органов либеральных народников стал журнал «Русское богатство», издававшийся с 1880 артелью писателей (Н.Н.Златовратский, С.Н.Кривенко, Е.М.Гаршин и др.)

С 1893 новая редакция журнала (Н.К.Михайловский, В.Г.Короленко, Н.Ф.Анненский) сделала его центром общественных дискуссий по вопросам, близким теоретикам либерального народничества.

Возобновление «кружковщины». Неонародничество.

С середины 1880-х в России наметились тенденции к децентрализации революционного подполья, к усилению работы в провинции. Такие задачи ставила, в частности, «Молодая партия Народной воли».

В 1885 в Екатеринославе собрался съезд южных народовольцев (Б.Д.Оржих, В.Г.Богораз и др.), пытавшийся объединить революционные силы региона. В конце декабря 1886 в Петербурге возникла «Террористическая фракция партии „Народная воля»» (А.И.Ульянов, П.Я.Шевырёв и др.). Программа последней, наряду с утверждением террористической борьбы, содержала элементы марксистских оценок ситуации. Среди них – признание факта существования капитализма в России, ориентация на рабочих – «ядро социалистической партии». Народовольческие и идейно близкие к ним организации продолжали действовать и в 1890-е в Костроме, Владимире, Ярославле. В 1891 в Петербурге работала «Группа народовольцев», в Киеве – «Южнорусская группа народовольцев».

В 1893–1894 «Социально-революционная партия Народного права» (М.А.Натансон, П.Н.Николаев, Н.Н.Тютчев и др.) поставила задачей объединить антиправительственные силы страны, но это ей не удалось. По мере распространения в России марксизма народнические организации утрачивали господствующее положение и влияние.

Возрождение революционного направления в народничестве, начавшееся в конце 1890-х (так называемое «неонародничество») оказалось связанным с деятельностью партии социалистов-революционеров (эсеров). Она сформировалась через объединение народнических групп в виде левого крыла демократии. Во второй половине 1890-х небольшие, преимущественно интеллигентские по составу, народнические группы и кружки, существовавшие в Петербурге, Пензе, Полтаве, Воронеже, Харькове, Одессе объединились в Южную партию социалистов-революционеров (1900), другие – в «Союз эсеров» (1901). Их организаторами выступили М.Р.Гоц, О.С.Минор и др. – бывшие народники.

Ирина Пушкарева, Наталья Пушкарева

Богучарский В.Я. Активное народничество семидесятых годов. М., 1912
Попов М.Р. Записки землевольца. М., 1933
Фигнер В.Н. Запечатленный труд, т. 1. М., 1964
Морозов Н.А. Повести моей жизни, т. 2. М., 1965
Пантин Б.М., Плимак Н.Г., Хорос В.Г. Революционная традиция в России. М., 1986
Пирумова Н.М. Социальная доктрина М.А.Бакунина. М., 1990
Рудницкая Е.Л. Русский бланкизм: Петр Ткачев. М., 1992
Зверев В.В. Реформаторское народничество и проблема модернизации России. М., 1997
Будницкий О.В. Терроризм в российском освободительном движении. М., 2000
Блохин В.В. Историческая концепция Николая Михайловского. М., 2001

Процесс 193-х

«Ваше величество, если Вы встретите на улице молодого человека с умным и открытым лицом, знайте — это ваш враг»

Из письма П. Лаврова Александру II.

Николай Александрович Ярошенко. Студент.

Типичный представитель российской прогрессивной молодежи эпохи Александра II. Этакий «хипстер» второй половины 19 века.

Николай Александрович Ярошенко. Курсистка (писательница А.К. Дитерихс).

Образ девушки-нигилистки. Критики, выступавшие против идеи женского образования, гневно писали об изображенной девушке:

«Полюбуйтесь же на нее: мужская шляпа, мужской плащ, грязные юбки, оборванное платье, бронзовый или зеленоватый цвет лица, подбородок вперед, в мутных глазах все: бесцельность, усталость, злоба, ненависть, какая-то глубокая ночь с отблеском болотного огня — что это такое? По наружному виду — какой-то гермафродит, по нутру подлинная дочь Каина. Она остригла волосы, и не напрасно: ее мать так метила своих Гапок и Палашек «за грех». Теперь она одна, с могильным холодом в душе, с гнетущей злобой и тоской в сердце. Ее некому пожалеть, об ней некому помолиться — все бросили. Что ж, быть может, и лучше: когда умрет от родов или тифа, не будет скандала на похоронах».

Известный народник Дебагорий-Мокриевич в своих воспоминаниях удачно описал это восторженное отношение молодежи к крестьянину:

«Вероятно, многим, — писал он, — случалось переживать такое состояние: вот вы давно знакомы с женщиной, не раз встречались с нею, проводили время в ее обществе. И вам она казалась обыкновенным человеком. И вдруг случилось так, что ваше внимание почему-то привлеклось: и та самая улыбка, которая раньше казалась обыкновенной и которую вы сотню раз видели на ее лице, теперь вдруг стала вам представляться прекрасной; глаза ее получили такое выражение, какого вы никогда раньше не замечали, ее голос, жесты, походка, словом, все в ней изменилось и изменилось неизмеримо к лучшему, стало для вас привлекательным. Подобные этому чувства начал я испытывать к мужикам; я знал их с самого детства, но теперь они мне стали представляться не такими, какими я их знал, а какими-то другими, значительно лучшими…»

«по железным дорогам из центров в провинцию. У каждого молодого человека можно было найти в кармане или за голенищем фальшивый паспорт на имя какого-нибудь крестьянина или мещанина, а в узелке — поддевку или, вообще, крестьянскую одежду, если она уже не была на плечах пассажира, и несколько революционных книг и брошюр».

Дюжина с лишним «изданий».

Множество планов, мечтаний, —

так описывал пропагандиста 1874 г. участник движения М. Д. Муравский

1874 год – это так называемое первое хождение в народ. Оно отличалось от второго и тем, как, в какой форме оно было предпринято, и тем, кто собственно в народ ходил. Хождение, скажем, в основном субботне-воскресное. Молодые люди и девушки, зачастую переодетые крестьянами, – это была крупная их ошибка – пытались с крестьянами на крестьянском

языке разговаривать о проблемах крестьянства. Это были в основном поклонники Бакунина, который считал, что русский крестьянин – природный бунтарь, надо только его организовать, так сказать, направить, спровоцировать.

Все это выглядело довольно смешно. И очень многие крестьяне действительно разоблачали этих переодетых «крестьян» и на всякий случай сдавали полиции, резонно понимая, что хуже не будет.

Илья Ефимович Репин. Арест пропагандиста. Первоначальный вариант одноименной картины

Илья Ефимович Репин. Арест пропагандиста. Второй вариант картины. Не правда ли здесь роль «реакционного режима» показана более выпукло?

Потом это будет давать основание многим представителям правительственного лагеря говорить, что вот народ иммунен к их пропаганде, что вот сам он их выдает и так далее.

Кроме того, 31 мая 1874 года в Саратове жандармы «накрыли» всероссийскую явку, законспирированную под башмачную мастерскую. В руках властей оказались десятки адресов и шифров, что позволило «вычислить» огромное число кружков в разных губерниях империи. 4 июля того же года повсеместно начатое дело «О пропаганде» было централизовано.

И было принято решение, показать это все как одну большую организацию. Причем решение принималось на самом высоком уровне. Вот что в марте 1875 года по этому поводу решил комитет министров. Причем два заседания специально были посвящены этому вопросу. Цитирую: «При такой неизвестности, — о масштабах пропаганды имеется в виду, — нельзя ставить прямым укором обществу отсутствие серьезного отпора лжеучениям; нельзя ожидать, чтобы лица, не ведающие той опасности, которою лжеучения сии грозят общественному порядку, могли столь же энергично и решительно порицать деятельность революционных агитаторов, как в том случае, когда опасность эта была бы для них ясна».

То есть народ православный, который в полном соответствии с уваровской троицей (самодержавие, православие, народность) обожает православного монарха, он только потому недостаточно энергично дает отпор, потому что не понимает, что опасности и масштабов. Вот мы ему и покажем опасность и масштаб.

За несколько месяцев число арестованных превысило 8000 человек! Затем правительство решило устроить грандиозный показательный процесс против «крамолы»; его целью должно было стать представление революционеров в виде закоренелых преступников. Предполагалось, что после столь масштабного разбирательства на народников ополчится как российская, так и мировая общественность.

Власти рассчитывали на успех недаром. Россиян можно было легко припугнуть размахом «преступных группировок»; к тому же против 8000 арестованных жандармы успели собрать массу документальных улик, что позволяло разоблачить опасность «крамолы» и щегольнуть профессионализмом карателей. Вопрос о подготовке процесса обсуждался на заседаниях Комитета министров 18 и 26 марта 1875 года. Однако вскоре стало ясно: жандармы в горячке посадили за решетку массу совершенно непричастных к «хождению» людей. Наспех проведя отсев жертв следственной ошибки, лица, ответственные за подготовку процесса, привлекли к дознанию… всего 770 человек! А после нового отбора число обвиняемых «просветителей крестьянства» сократилось до 265 человек.

Следователи старались сформулировать обвинения как можно более жестко, и с этой целью старательно подтасовывали факты. К тому же на подследственных весьма изобретательно «давили», на них науськивали свидетелей. В итоге следствие растянулось на три с половиной года. За это время число народников, привлеченных по делу о «крамоле», существенно сократилось: не выдержав жуткого существования в тюремных казематах и «задушевных» бесед с жандармами, 43 человека скончалось, 12 предпочли сами наложить на себя руки, а 38 сошли с ума…

Дом предварительного заключения, ДПЗ, Шпалерная тюрьма, «Шпалерка» — первая в России специальная следственная тюрьма. Находится в Петербурге, на Шпалерной улице, 25. Открылся 1 августа 1875 года как первая в России следственная «образцовая тюрьма» на 317 одиночных камер (32 — женские, а остальные — мужские), а также 68 общих камер и карцеров (всего рассчитана на 700 заключенных), в здании находился тюремный лазарет. В плане она представляла собой квадрат с двором, в середине которого бетонный восьмиугольник, разделенный на 16 прогулочных камер. Прогулочные дворики в народе называли «утюгами», а саму следственную тюрьму — «шпалеркой». ДПЗ соединялся висячим коридором со зданием Окружного суда (Шпалерная, 23).

§ 83. Народничество 1870-х гг.: идеология и практика

§ 83. Народничество 1870-х гг.: идеология и практика

На рубеже 1860 – 1870-х гг. оформляется как система взглядов народничество – идеология крестьянской демократии, родоначальниками которой были А. И. Герцен и Н. Г. Чернышевский. Центральной, коренной идеей народничества является признание для России возможности некапиталистического развития. Реальным основанием такой возможности выступал общинный уклад крестьянской жизни. Сам термин «народники» пришёл из революционного подполья. Так стали называться считавшие себя защитниками и освободителями народа революционеры. К народникам в широком смысле относили всех, кто сочувствовал народу, стремился служить ему, сблизиться с ним.

Для идеологов народничества характерна вера в революцию, которая остановит наступление на страну капитализма и утвердит новый строй на основе принципов общинного социализма. Но они по-разному представляли себе характер этой революции, способы её подготовки и свершения, её движущие силы.

Михаил Александрович Бакунин (1814 – 1876) имел особое влияние в революционной среде 70-х гг., где большинство считало себя его последователями. Участник кружка Н. В. Станкевича и идейных споров 1830 – 1840-х гг., Бакунин играл большую роль в революционных событиях 1848 г. в Германии, за что был приговорён в Пруссии и Австрии к смертной казни, заменённой Николаем I ссылкой в Сибирь. В 1861 г. он бежал из сибирской ссылки за границу, где стал сотрудничать с «Колоколом» Герцена.

В начале 1870-х гг. в России получает распространение программа революционных действий, написанная Бакуниным для русской молодёжи («Прибавление А» к его работе «Государственность и анархия»). Бакунин звал в народ – поднимать его на революцию.

«Нищета и рабство примерное», по наблюдению Бакунина, накопили в крестьянстве столько ненависти к существующим порядкам, что «ничего не стоит поднять любую деревню». Задачу революционной молодёжи он видел в том, чтобы разом поднять все деревни, объединить разрозненные бунты в общее восстание, силе которого не сможет противостоять государство. Разрушив его, крестьянская революция построит безвластную федерацию общин.

Призывая к организации бунта, Бакунин предостерегал от увлечения политикой. Он с пренебрежением отзывался о демократических свободах, убеждая, что они выгодны буржуазии, но бесполезны для народа. Бакунин много способствовал аполитизму разночинской интеллигенции 1870-х гг. Призывы Бакунина находили отклик в её среде: они соответствовали стремлению интеллигенции к безотлагательному революционному действию, давали выход чувству протеста.

Пётр Лаврович Лавров (1823 – 1900) ещё в начале 1860-х гг. приобрёл популярность публичными лекциями по философии. Полковник артиллерии, преподаватель математики в Артиллерийской академии, он сближается с Чернышевским, с «Землёй и волей», переходит на революционные позиции.

Арестованный в апреле 1866 г. и высланный в Вологодскую губернию, Лавров написал там своё главное произведение – «Исторические письма». Недовольство существующим порядком, по Лаврову, залог движения вперёд. Оно объединяет «мыслящие единицы», а стремление изменить этот порядок к лучшему делает их общественной силой. Силе этой надо только организоваться, и она станет способной к преобразованию общества.

С энтузиазмом была воспринята и лавровская теория «неоплатного долга интеллигенции народу». Получившая за счёт народа образование, возможность пользоваться плодами науки и культуры, от которых народ отторгнут, интеллигенция должна вернуть ему долг. Как и Бакунин, Лавров звал в народ, но с иной целью: служить ему, просвещать его, сблизиться с ним. К революции, по его мысли, надо долго и тщательно готовить не только народ, но и самих революционеров.

В 1870 г. Лавров бежит из ссылки за границу. В Швейцарии, затем в Лондоне он издаёт журнал и газету под общим названием «Вперёд!» И Бакунин, и Ткачёв называли редактора «Вперёд!» «культуртрегером», отказывая ему в революционности. Лавров являлся своеобразной антитезой бунтарству Бакунина и заговорщичеству Ткачёва.

Пётр Никитич Ткачёв (1844 – 1885) в отличие от Бакунина и Лаврова, убеждённых, что революцию может произвести лишь сам народ, считал её делом интеллигентского меньшинства. «Революционное меньшинство» путём заговора должно захватить власть и декретировать «сверху» социальные преобразования, утверждающие новый строй. Орудием социалистического переворота у Ткачёва выступает диктатура. Доказывая её необходимость в послереволюционном обществе, Ткачёв называл бакунинское требование ликвидации власти результатом «анархии мысли».

В программах народнических организаций постулаты Бакунина и Лаврова сосуществовали в самых причудливых сочетаниях. «Чистых» бакунистов или лавристов среди семидесятников, как правило, не было. Идеи Ткачёва народниками 1870-х гг. воспринимались как «якобинские» и успеха не имели: их время придёт позднее.

«Чайковцы». Самой значительной из народнических организаций 1870-х гг. был кружок «чайковцев», названный по имени одного из его основателей – Н. В. Чайковского. Он возник в 1871 г. из остатков народнических групп, разгромленных в конце 1860-х гг. Учредителями его были С. Л. Перовская, М. А. Натансон, сёстры Корниловы.

Кружок «чайковцев» явился своеобразной реакцией на нечаевщину. Здесь не было централизации: имевшая отделения в Москве, Одессе, Киеве, организация «чайковцев» создавалась на федеративных началах. Отделения не подчинялись петербургскому кружку, действуя лишь в контакте с ним. Не было у «чайковцев» и твёрдых правил конспирации. Дисциплина держалась на сознательности. Лидерство определялось нравственным влиянием.

Программу кружка написал князь Пётр Алексеевич Кропоткин (1842 – 1921). Революционеры исходили из убеждения, что должны содействовать успеху восстания народа, но не вызывать его искусственно. Стремясь подготовить для деревни агитаторов из народной же среды, «чайковцы» приступили к пропаганде на фабриках. Задачам пропаганды служило и «книжное дело» кружка. В типографиях Женевы и Цюриха «чайковцы» издали труды Радищева, Герцена, Добролюбова, Прудона, Лаврова, Маркса.

Кружок явился одним из инициаторов «хождения в народ». В разгар его подготовки петербургское отделение было разгромлено. Среди арестованных оказался и Кропоткин. В 1876 г. он совершает побег из тюрьмы за границу, где становится видным деятелем международного анархистского движения.

«Хождение в народ». Весной 1874 г. наметилась повсеместная активизация народнических кружков. Вера в крестьянство как основную силу социального переворота требовала, чтобы интеллигенция соединилась с ним в общем революционном деле. Движение в народ было пёстрым и разнородным. Одни шли в деревню, чтобы её «бунтовать», другие – готовить к революции путём пропаганды. Огромное большинство участников «хождения в народ» стремилось просто узнать народ, сблизиться с ним.

Многие отправлялись в народ как сельскохозяйственные рабочие, другие – как коробейники и офени (мелкие торговцы). Вооружались и брошюрами для народа. В сказках и притчах говорилось о крестьянской жизни, её тяготах и их причинах, о том, как изменить положение. Молодёжь шла преимущественно в районы прежних восстаний – на Дон, Кубань, в Поволжье, на Урал. Движение охватило 37 губерний и продолжало расти. К концу года было арестовано около тысячи пропагандистов, привлечено к дознанию 770.

«Хождение в народ» явилось первым столкновением народнических теорий с жизнью, первой проверкой их практикой. Впечатления были многообразны, противоречивы, порой неожиданны. В деревне народники встречали к себе и настороженно-враждебное, и сочувственное отношение. Среди крестьянства находились доносчики на пропагандистов и их укрыватели. Крестьяне охотно внимали агитаторам, когда речь шла об их повседневных нуждах – малоземелье, тяжести платежей, но не воодушевлялись картинами социалистического будущего. Не проявляли они и готовности к «сговору» для подготовки восстания.

Итогом движения в народ явился вывод о необходимости искать к нему новых путей, «летучая» пропаганда была признана нерезультативной. Другим итогом стало осознание необходимости объединения революционных сил, действовавших разрозненно. Так возникла крупнейшая народническая организация «Земля и воля».

«Земля и воля». Тайное общество, принявшее позднее название «Земля и воля», возникло в 1876 г. Выдвигая конечной целью «коллективизм и анархию», землевольцы уже признали, что осуществление анархического и социалистического идеала в данный момент невозможно. Решено было действовать на почве близких и понятных народу требований – земли и воли. Программа землевольцев провозглашала передачу земли во владение общин, полное их самоуправление. Политических требований программа не выдвигала. Предполагалось, что крестьянская революция разом покончит и с самодержавием и с существующим экономическим строем.

Решено было обосноваться в народе прочными поселениями, чтобы вести «агитационно-бунтовскую деятельность». Поселения землевольцев действовали в Поволжье, на Дону, Кубани. Землевольцы сторонились политики, но она постоянно вторгалась в их деятельность. Уже первая серьёзная акция «Земли и воли» – Казанская демонстрация 6 декабря 1876 г., независимо от замысла организаторов, обрела политический смысл. Собравшиеся на панихиду по Н. Г. Чернышевскому несколько сот человек устроили митинг под лозунгом «Земля и воля», развернули красное знамя. Полиция спровоцировала столкновение демонстрантов с уличной толпой, арестовала около 20 из них и предала суду. Суд приговорил к каторге пять зачинщиков демонстрации, остальных сослали на поселение.

Городская деятельность, не предусмотренная программой, всё больше затягивала землевольцев. Они успешно занимались пропагандой среди рабочих, установили связи с «Северным союзом русских рабочих» (1878 – 1880), организацией, близкой им по требованиям, но уже поставившей задачу завоевания гражданских свобод.

Приступить к созданию массовой крестьянской организации так и не удалось. Один за другим землевольцы покидают поселения и оседают в столице, участвуют в студенческих волнениях, в рабочих стачках. В сложной обстановке усилившегося общего недовольства после русско-турецкой войны аполитизм землевольческой программы пришёл в противоречие с требованиями времени.

Вопросы и задания

1. Кто такие народники? 2. В чём суть идеологии народничества? 3. Охарактеризуйте идеологов революционного народничества. Что их объединяло? В чём они расходились между собой? 4.

В народ!

После того, как в Петрограде совершился переворот, после того, как столицы и города быстро восприняли завоевания революции и перестроили всю свою жизнь, взоры наши обратились к деревне, к многомиллионному крестьянскому миру. Городское население в России быстро растёт, в политической и хозяйственной жизни страны город становится всё сильнее и сильнее, и всё-таки до сих пор город у нас не имеет такого великого значения, как в Западной Европе, например, в Германии. И наоборот, нигде на Западе государственное и народное хозяйство и вся жизнь не зависят так сильно от деревни, как у нас. Поэтому, как только возникла мысль об Учредительном Собрании, так для всех стало очевидно, что первым и главным вопросом является вопрос о деревне. — Как поведёт себя крестьянство? На каких началах устроить земельное дело? — От решения этих вопросов теперь в России зависит не только ближайшее будущее, но и вся дальнейшая история нашей родины — на многие десятки, даже сотни лет.

Это великое значение деревни в государственной жизни ясно сознавалось политическими русскими деятелями давно. Было даже одно время, когда крестьянский мир, «народ», захватил всё внимание, все надежды русских политических борцов, когда именем народа определилось и самое название этих деятелей: «народники», «народничество». Этому времени посвящен мой дальнейший рассказ.

После движения «декабристов» 1825 года «народническое» движение семидесятых годов ХІХ-го века было первым значительным революционным движением в России. Правда, между декабристами и народниками время от времени возникали у нас политические брожения; назовем «петрашевцев», «Ки рилло-мефодиевское общество», многократные студенческие волнения. Но всё это были небольшие кружки, занятые больше теоретическими вопросами, или временные вспышки, быстро угасавшие. Все они возникали и замирали в городах, не докатывались в своём движении до деревни, оставаясь ей неведомыми. Народники же 70-х годов, наоборот, отрекались от города и все свои надежды возлагали на деревню. В этом их отличительная черта и особый интерес.

Народническое движение, несомненно, тесно связано с величайшей реформой ХІХ-го века — освобождением крестьян от крепостной зависимости (19-го февраля 1861 года). Тогда, по слову Некрасова, «порвалась цепь великая» и глубоко всколыхнулась вся русская жизнь. И хотя самое главное — крепостное право — было уничтожено безвозвратно и навеки, но многое при этом было сделано не так, как бы следовало по справедливости: крестьяне во многих местах получили слишком малый надел, на них были возложены тяжелые выкупные платежи; это ставило их в новую, если не крепостную, то хозяйственную зависимость от помещиков, а потом и деревенских кулаков; под давлением тех помещиков, которые не хотели отказаться от своекорыстных интересов, правительство скоро стало вводить меры, ограничивавшие благое действие крестьянской реформы. И в самом крестьянстве, и в передовой русской интеллигенции всё это возбуждало недовольство. Крестьяне во многих местах волновалась, и дело иногда доходило до открытого бунта. А интеллигенция искала средств и путей к достижению наибольшей социальной справедливости. За этими исканиями числилась уже большая давность. Ещё в XVIII веке Радищев проповедовал освобождение крестьян с землей; в первой четверти XIX века декабристы много думали о том же; в сороковых годах петрашевцы впервые у нас применили к вопросу о трудящемся классе учение социализма, тогда ещё утопического, мечтательного. В пятидесятых и шестидесятых годах увлечение социализмом в русской интеллигенции всё более и более возрастало. Этому способствовало быстрое развитие социалистического движения и теорий на Западе, а у нас мощное воздействие на умы оказывал Н.Г. Чернышевский. В 60-е годы в Европе увлеченные социализмом умы верили в лёгкую и скорую осуществимость социальной революции, в захват власти пролетариатом и отрицали участие социалистов в парламенте. Даже в Германии, даже в наиболее трезвых кругах социал-демократических проявлялись и эта вера, и это отрицание. Знаменитый социалист Авг. Бебель в германском рейхстаге в 1871 году сказал: «Мы надеемся, что ещё раньше конца XIX века мы завоюем не только так называемые права, но и осуществим всю нашу программу». А Вильг. Либкнехт тогда же и в том же рейхстаге заявил: «Мы решительные противники парламентской деятельности. Центр нашей работы — вне-парламентские вопросы, волнующие теперь Германию, могут быть решены только силой, и следовательно, не в парламенте, а в другом месте… Наша партия стоит вне рейхстага, она ему враждебна». Враждебно высказывались западные социалисты и против всеобщего избирательного права, этой основы демократической государственности. Опасаясь консерватизма крестьян, Фр. Энгельс готов был тогда считать всеобщее голосование «ловушкой для рабочих». Правда, сама жизнь, трезвый, практический склад ума и характера немецких социалистов вскоре заставили их отказаться от этих крайних увлечений; они стали «государственниками», горячими сторонниками участия рабочих в парламентской деятельности, в законодательстве, в разумном и систематическом пользовании гражданскими свободами (свободой печати, союзов, собраний и т.д.). Но и после этого в Европе осталось много горячих голов, по-прежнему отрицавших государство, как зло само в себе, мечтавших о скорой социальной революции и диктатуре пролетариата. Особенно это настроение обострилось и распространялось, когда среди европейских социалистов появился в 1861 г. знаменитый «апостол всеобщего разрушения», Михаил Бакунин. Вскоре он стал центром всех крайних социально-революционных элементов. В своей «программе» (1868 г.) Бакунин заявил: «Земля принадлежит тем, кто её обрабатывает своими руками — земледельческим общинам. Капиталы и все орудия работы — работникам, рабочим ассоциациям». «Вся будущая политическая организация должна быть ни чем иным, как федерациею вольных рабочих, как земледельческих, так и фабрично-заводских артелей (ассоциаций)… Мы хотим прежде всего окончательного разрушения государственности со всеми её церковными, политическими, военно- и гражданско-бюрократическими, юридическими, учёными и финансово-экономическими учреждениями». Выдвинув против «государственников», Маркса и Энгельса, чисто анархические идеи, Бакунин произвёл раскол среди социалистов и, хотя за его противниками были и огромные знания, и сильная воля, и талант, и глубокое понимание запросов жизни, бунтарское увлечение и упрощённые взгляды Бакунина взяли (правда, временно), перевес, и большинство оказалось на его стороне.

Если Бакунин имел такой успех среди западных социалистов, за которыми числилась долгая политическая история, большой социальный опыт, высокий уровень культуры, то тем больший успех ожидал его среди русских. Русским тем легче было отказаться от парламента, что у нас и намёка на него не было; не было и гражданских свобод, и многого другого, чем уже тогда можно было дорожить на Западе. Успеху анархической проповеди, шедшей от Бакунина с Запада, способствовали некоторые идеи, возникшие дома, в России. Еще гораздо раньше, чем Бакунин определил свой анархический взгляд на государство, подобное же мнение высказывал в России писатель совсем из другого лагеря, враждебный революционизму, именно — славянофил Конст. Аксаков. Он рассуждал так: «Ложь лежит не в той или другой форме государства, а в самом государстве как идее, как принципе; надобно говорить не о том, какая форма хуже и какая лучше, какая форма истинна и какая ложна, а о том, что государство, как государство есть ложь». «Как бы широко и, по-видимому, либерально не развивалось государство, хотя бы достигло самых крайних демократических форм, всё-таки оно, государство, есть начало неволи, внешнего принуждения».

Правда, на вопрос: «Можно ли обойтись без государства?» Аксаков ответил: «Нет, невозможно». Но он принимал государство только как неизбежное зло. В жизни русского народа он усматривал иную силу, более глубокую и важную, которая на Западе уже утеряна, а в славянстве, особенно в России, сохранилась в полной неприкосновенности. «Славянские народы представляют нам иное начало общины. Славянские народы, русский народ по преимуществу есть народ безгосударственный. Община есть великая и спасительная особенность России. Из глубины веков сохранившаяся у нас крестьянская община предоставляет крестьянам право равного пользования землей, предохраняет их от безземелья, от пролетаризации, соединяет их в один крестьянский «мир» с выборным управлением, с решением дел не по внешнему принудительному закону, а по справедливости и по совести. Общинные порядки справедливее и совершеннее всяких политических свобод, лучше самого демократического государственного устройства. В этом взгляде на крестьянскую общину сходились в России в 50–70-х годах прошлого века писатели и деятели самых разнообразных кругов, от консерваторов до революционеров. Их защищали и славянофилы, как Аксаков с Самариным, и радикалы — Чернышевский с Добролюбовым, и эмигранты — Герцен с Бакуниным. Не мудрено, что и среди молодежи широко распространились те же взгляды. В 1861 году, когда в петербургском университете возникли студенческие волнения и правительство ответило закрытием университета и массовым исключением студентов, молодые писатели, М.Л. Михайлов и Н.В. Шелгунов, выпустили прокламацию: «К молодому поколению», где мы читаем: «Кто может утверждать, что мы должны идти путем Европы, путем какой-нибудь Саксонии или Англии, или Франции? Разве экономические, земельные условия Европы те же самые, что и у нас? Разве у них существует и возможна земельная община? Разве у них каждый крестьянин и каждый гражданин может быть земельным собственником? Нет. А у нас может. У нас земли столько, что достанет её нам на десятки тысяч лет. Мы — народ запоздалый и в этом наше спасение. Мы должны благословлять судьбу, что не жили жизнью Европы. Её несчастье, безвыходное положение — урок для нас. Мы не хотим её пролетариата, её аристократизма, её государственного начала».

Кроме земледельческой общины, руководители русской общественной мысли высоко ставили ещё одну особенность русской народно-хозяйственной жизни: промысловые артели. Тогда думали, будто в артели (плотничьей, столярной, каменщицкой и т.д.) все её члены равны, сообща владеют орудиями труда, работают и делят заработок на равных началах и, без вмешательства эксплуататора-капиталиста, достигают прекрасных результатов; тогда мечталось, что как община наилучшим образом разрешает аграрный вопрос, так развитие русских трудовых артелей разрешит окончательно рабочий вопрос. А с разрешением этих двух важнейших вопросов будет достигнут идеал, к которому стремится всё человечество, и на земле наступит царство равенства и братства.

Но какими же средствами ускорить наступление этого царства? Ведь крестьянская община и трудовые артели существуют в России издавна, однако народ живёт в бедности и угнетении, помещики и капиталисты его эксплуатируют, правительство изнуряет налогами, рекрутскими наборами и всякими беззаконными притеснениями. Очевидно, мирным развитием общины и артелей нельзя устранить вопиющих неправд. Как же быть? На этот вопрос в 60-х годах народники отвечали: нужно народное восстание. Такие восстания, говорили они, уже бывали в старину: в XVII-м веке — Степана Разина, в XVIII веке — Емельяна Пугачёва. Пред освобождением от крепостной зависимости крестьянские волнения особенно участились, и они-то, отчасти, и ускорили реформу. И после освобождения в 60-х годах крестьянские бунты вспыхивали время от времени то здесь, то там. Правда, они постепенно, к 70-м годам, заметно замирали; правда, восстания Разина и Пугачёва, при всей своей огромной силе, не достигли прочных результатов и были подавлены правительством, как подавлялись и позднейшие крестьянские бунты, при посредстве войск, взятых от того же народа. Но народникам верилось, что новое восстание будет счастливее и увенчается победой. Поразительна эта вера в скорую и легкую победу. Бакунин уверял всех, что русский народ пропитан духом Разина и Пугачева, что он революционен по самой натуре, что в самом его быте готовы все элементы для социального переворота, что «ничего не стоит поднять каждую деревню». Другой руководитель революционной молодежи, П.Л. Лавров, на бумаге вычислял, что, начавши пропаганду в народе, можно уже через пять лет получить «10.000 сознательных руководителей народного движения, которые сгруппированы в 5 территориях, наиболее восприимчивых для пропаганды, примерно по 2.000 в каждой, и окружены несравненно большим числом лиц, готовых каждую минуту идти за ними, чтобы свалить представителей власти и капитала». Третий деятель того же времени, С.М. Кравчинский-Степняк, сообщал Лаврову: «Всякий, кто много шатался по народу, скажет вам, что в его голове совершенно зрелы основы элементарного социализма. Всё, чего недостает народу, это страсти. Ну, а страсти вспыхивают мгновенно и неожиданно! Бунт сразу взволнует всю Россию. Он сразу заставит весь народ задуматься над социальным вопросом, значит, он сразу покроет всю Россию сетью людей из народа, готовых к революции, потому что для народа подумать о социальном вопросе и способе его разрешения значит сделаться революционером. Ну, а тогда успех революции обеспечен». Увлеченные верой в близость русской социальной революции, вожди народничества готовы были доказывать, что она будет началом революции всемирной. В 1875 г. один русский либерал (В.А. Гольцев) напечатал в журнале Лаврова «Вперед» письмо, где доказывал, что для России необходимо «прежде всего добиться чего-нибудь подобного германской конституции, дающей возможность рабочим объединиться». Лавров в том же номере решительно отверг пользу государственных реформ, хотя бы и самых демократических, и уверял, что народное благо будет достигнуто быстрее и прочнее путем народного восстания, которое, начавшись в России, может опрокинуть буржуазную государственность и на Западе. Лавров писал: «Может весьма легко настать минута, когда против восстания крестьян на Волге, Днепре, на Урале не будет иметь возможности двинуть свои войска князь Бисмарк, потому что городские рабочие Саксонии, Баварии, Брауншвейга, Гамбурга не дозволят ему сделать это. Нельзя ручаться, чтобы в то же время и могучие союзы Англии, давно уже организованные, не захотели перейти от легальных мер к нелегальным. А в подобную минуту неужели, вы думаете, не развернется красное знамя на берегах Сены (т.е. во Франции)? Неужели не поднимутся итальянские, испанские рабочие, по-видимому, организующиеся в тайне для революции? Нет, на этот счет мы спокойны». Так возбужденной мечте русских народников сорок два года тому назад грезилось, что близкая народная вспышка в России зажжёт всемирный пожар. Замечательно, что и на Западе этой мечте верили, притом деятели с большим опытом и практической складкой. Сам основатель немецкой социал-демократической партии, Карл Маркс, в начале франко-прусской войны, в 1870 году, писал о «неизбежной социальной революции в России». Он в этом, конечно, ошибся; однако, семью годами позже он не поостерегся повторить ту же ошибку. В 1877 г. он уверял: «Революция на этот раз начнется на востоке, до сих пор не затронутом цивилизацией и служившем резервной армией контр-революции» (т.е. в России). И Маркс предлагал «спокойно выжидать, покуда пожар разгорится в Петербурге и Москве»…

Так складывались народнические взгляды. Конституция, парламент, всеобщее избирательное право, гражданские свободы, всякие демократические программы — ложь; они только укрепляют буржуазный строй и обманывают рабочий люд. Им следует противопоставить анархический идеал; только социальная революция спасёт мир, она легко возможна и уже близка. Россия больше всего способна к социальной революции; русское крестьянство социалистично по натуре; русская община и артель — верный залог социальной правды. Русский народ готов к восстанию; начавшись в России, социальный переворот захватит и Запад, и таким образом русским предстоит счастье стать во главе всемирной революции: с востока свет.

Но кто же поднимет это великое движение? Сам народ, русское крестьянство? Как ни горячо верили народники в готовность народа к революции, но и они видели, что сами крестьяне бессильны организовать освободительное движение. Русские рабочие? Среди рабочих народники пробовали вести пропаганду и агитацию и часто имели успех; рабочие были гораздо сознательнее крестьян, легче организовывались. Но их было, все же, ничтожное количество в сравнении с крестьянами; народники не хотели ждать, пока развитие капитализма и промышленности увеличит рабочую армию и придаст ей большую силу; напротив, считалось, что Россия, с ее общиной и артелью, избегнет развития капитализма и сразу перейдет к социалистическому строю. Поэтому народники не придавали большого значения рабочему движению, рабочих считали просто выходцами из того же крестьянства и если вели среди них пропаганду, то, главным образом, ради того, чтобы подготовить из них агитаторов для той же деревни. Солдаты? Предполагалось, что в случае широкого народного восстания рука солдат не поднимется на усмирение крестьян, своих же братьев и отцов. Но солдатская жизнь тогда была так обособлена от остальной России, что народники и не пытались вести пропаганду в войсках и вообще выключали солдат из своих планов. Русское образованное общество? В целом оно тоже не давало больших надежд. В нём выдвигались иногда смелые, благородные деятели, говорившие правду правительству, боровшиеся с беззакониями и за это страдавшие, но их было немного, да и они, большею частью, не разделяли анархических и социалистических взглядов; большинство же, воспитанное в суровом Николаевском режиме, не способно было к организованным выступлениям даже в пределах строгой законности и покорно сносило всякие неправды. Итак, оставалась одна группа — русская учащаяся молодежь. В старые времена русской школе правительство стремилось придать сословный характер, поощряло образование дворян и не давало свободного доступа к нему «низшим» сословиям; так были учреждены «Шляхетский корпус», Царскосельский лицей, дворянские пансионы. Но к 60-м годам картина заметно изменилась; непривилегированные сословия с бою брали образование, и вскоре в университетах и других высших учебных заведениях и в гимназиях появились густой толпой «разночинцы», т.е. дети купцов, мещан, духовенства, крестьян, «разных чинов». Они по самому происхождению были ближе к трудовому люду, сами на себе часто горько испытывали нужду и сословное неравенство, и это заставляло их более чутко прислушиваться к нуждам простого народа. В школе высшей, а часто и в средней молодежь овладевала общественными познаниями, поднимавшими её над обычными взглядами и пониманием обывателей — отцов; нечего и говорить, что смелые идеи анархизма и социализма, открывавшие заманчивые, безграничные перспективы, властно захватывали молодые умы. Об исключительной роли интеллигентной молодежи в тогдашнем революционном движении горячо говорил на суде в 1877 году рабочий Петр Алексеев: «Она одна откликнулась, подала свой голос на все слышанные крестьянские стоны Российской Империи. Она одна до глубины души прочувствовала, что значит и отчего это отовсюду слышны крестьянские стоны. Она одна не может холодно смотреть на этого изнуренного, стонущего под ярмом деспотизма, угнетённого крестьянина. Она одна, как добрый друг, братски протянула к нам свою руку». Призывы о помощи народу были доступны чуткому сердцу и совести не только молодежи разночинской, но и дворянской. От вершин русской аристократии тогда время от времени отрывались чуткие юноши и девушки и спускались в стан погибающих; таковы, например, известные народнические деятели — князь П.А. Кропоткин, Софья Перовская и др. Движение захватывало не только университетскую, но и гимназическую молодежь; в политических процессах 70-х годов привлекались к ответственности почти дети — шестнадцати лет! В этой юношеской среде было много благородного идеализма, готовности послужить народному благу, пострадать и даже умереть за счастье народа.

Сюда собрались многие выдающиеся люди, которым в будущем предстояла блестящая деятельность на поприще политики, литературы, науки; некоторые уже и тогда успели обнаружить свои выдающиеся дарования.

Назовем имена: П.А. Кропоткина, Г.В. Плеханова, Веры Н. Фигнер, Софьи Л. Перовской, Е.К. Брешко-Брешковской, А.О. Лукашевича, Н.В. Чайковского, Н.А. Морозова, С.Н. Кравчинского, А.И. Иванчина-Писарева. Всё это были тогда молодые люди.

Вообще молодой возраст заметно отличает народников от деятелей более ранних политических движений, например, декабристов, петрашевцев. Только как редкое исключение среди народников встречались люди зрелого возраста и сложившегося общественного положения, например, мировой судья Войнаральский, судья же Ковалик и некоторые другие. Юный возраст народников потом отозвался в преувеличен ных надеждах, непрактичности многих начинаний, в книжности и отвлеченности взглядов.

В течение шестидесятых годов в кружках общественных и университетских, в литературе легальной и нелегальной деятельно обсуждались политические и социальные вопросы. К семидесятым годам те взгляды, которые изложены выше, сложились в целую программу. Стало очевидно, что пора от слов перейти к делу, на практике проверить и оправдать теоретические взгляды. Все рассуждения вели народников к одному выводу, подсказывали один лозунг: «В народ!» Еще в 1861 году, по поводу исключения студентов из университетов, знаменитый русский эмигрант А.И. Герцен писал в своем «Колоколе»: «Но куда же вам деться, юноши, от которых заперли науку? Прислушайтесь, благо тьма не мешает слушать: со всех концов огромной родины нашей, — с Дона и Урала, с Волги и Днепра, — растет стон, поднимается ропот; это начальный рев морской волны, которая закипает, чреватая бурями после страшно утомительного штиля. В народ! К народу! — вот ваше место, изгнанники науки». «В народ!» — звал и Бакунин. Даже сдержанный Чернышевский взывал к учащейся молодежи: «Умрите за сохранение равного права каждого крестьянина на землю, умрите за общинное начало».

Следует сказать, что в начале семидесятых годов, когда созрело это решение идти в народ, в России не было еще партий и партийных организаций в строгом смысле. В Петрограде, Москве, Киеве, Одессе, Саратове и некоторых других университетских и больших городах были только многочисленные революционно настроенные кружки, не связанные ещё партийными программами, уставами, дисциплиной. Их объединяла вражда к существовавшему тогда политическому. строю, они одинаково тяготели к анархизму, верили в близкий социальный переворот — и только. Были, правда, и разногласия, но больше тактического характера, по вопросу о том, как, какими средствами надо осуществлять свои народнические мечты.

Ответы давались разные.

Последователи П.А. Лаврова, «лавристы», считали, что «лишь строгою и усиленною личною подготовкой можно выработать в себе возможность полезной деятельности среди народа», что «знание — единственное орудие возможной победы». Поэтому Лавров требовал от своих последователей, идущих в народ, основательной подготовки по разным наукам. Народ, не вооружённый знаниями, хотя бы и начал удачно вос стание, неизбежно проиграет его по своему невежеству. Поэтому раньше, чем призывать к восстанию, народникам нужно хорошо подготовиться самим, потом подготовить пропагандистов из самого народа и только тогда начать агитацию. Лавристам-«пропагандистам» возражали, например, Кравчинский: «подготовка такой революции, какой вы ждёте, потребует несколько поколений, между тем правительство, ведь, не ждет, оно будет преследовать пропагандистов, в результате окажется только ряд провалов». Притом, «никогда еще в истории не бывало примера, чтобы революция начиналась ясно, сознательно, научно, особенно самая великая, самая трудная из всех, революция социальная». Поэтому последователи Бакунина, бакунисты, верившие, что ничего не стоит поднять бунт в любой деревне, считавшие, что народ совершенно готов к социальной революции, полагали, наоборот, что среди крестьян нужно вести быструю, горячую агитацию, призывать к восстанию. Мы помним, Бакунин, предлагая искоренить всякую государственность, готов был разрушить и «юридические и ученые учреждения». В своей прокламации «Несколько слов к молодым братьям в России» (1869 г.) он писал: «Не хлопочите о науке, во имя которой хотели бы вас связать и обессилить. Эта наука должна погибнуть вместе с миром, которого она есть выразитель». «Ступайте в народ. Там ваше поприще, ваша жизнь, ваша наука. Научитесь у народа, как служить народу и как лучше вести его дело».

Так кружки молодежи разделились на две группы: лавристы стояли за пропаганду, подготовку, собирались обращаться к «народному разуму», бакунисты предпочитали агитацию, призывы к бунту, готовились обращаться к «революционным страстям». Но по существу между ними не было большой разницы; обе группы были однородны по составу членов, обе одинаково настроены, обе не имели ещё революционного опыта. К весне 1874 года готовность выступить в народ совершенно созрела. Но как же начать это «хождение»? Так просто, открыто, свободно, как теперь, идти в народ с политической проповедью тогда было бы безумием. Нужно было, прежде всего, прятаться от бдительной полиции и других многочисленных и разнообразных агентов правительства. Поэтому народники запасались фальшивыми паспортами; они приобретали крестьянское платье, причём считалось, что всего лучше одеться победнее, чтобы вызвать большее доверие крестьян. Затем, намереваясь подолгу задерживаться в деревнях для пропаганды, народники считали полезным предвари тельно изучить какое-нибудь ремесло. Многие из них еще в городе учились сапожному, столярному или другим ремёслам. Другие собирались поступить в сельские учителя, в фельдшера, в волостные писаря. Запасались также нелегальными книжками, для чтения и распространения в народе. Так была написана книжка об Емельяне Пугачеве, легендарными чертами изображавшая эту личность и её деятельность. Большим успехом пользовалась «Хитрая механика», где разъяснялась система податей и экономической эксплуатации крестьян правительством, помещиками, купцами. В другой книжке, «Мудрица Наумовна», между прочим картинно описывалось совещание рабочих перед бунтом. Распространялись сборники и песенники со стихотворениями и песнями революционного содержания. Некоторые книжки стремились сообщить крестьянину полезные политические сведения, могущие внести большую сознательность в борьбу за свободу; но были и такие, что разжигали только злобные страсти. Так, в сборнике «Работник» рисовалась с сочувствием картина погрома помещичьей усадьбы. Вот отрывки: «Запылали хоромы… Пламя так и перескакивает… Вон рухнула крыша… — «Ай, ай, мошенники!» — кричит кто-то. Ба! да никак помещик? — «Попался, голубчик! — бросился Федор (руководитель погрома). — Надругаться над нами… а! Вали его». К пожару подъезжает исправник. — «Что вы, подлецы… забыли…» Не дали ему кончить: косой голову отхватил кто-то»…

Весной 1874 г. народники рассыпались по России в одиночку, попарно, небольшими группами. Большая часть вышла из Петрограда, но были также народники из Москвы, Киева и других городов. Некоторые остановились в средней России, но большинство стремилось в восточные губернии, на Волгу, или в губернии южные. Предполагали, что на Волге и за Волгой, где некогда действовал Степан Разин, потом Емельян Пугачев, лучше сохранились старые бунтовские предания и настроения; а про южно-русские области думали, что там ещё жив дух старого казачества и гайдамачины.

Что ждало народников в деревне? Некоторые из них были близки к крестьянам по своему происхождению (из крестьян, помещиков, духовенства), но редко кто был связан с сельской жизнью деловыми узами, хозяйством или службой. Большинство же были горожане, если и бывали в деревне, то только как на даче. О народе они знали только из книжек, из беллетристики, из журнальных статей, из нелегальных брошюр. Они любили народ, но любовью отвлеченной, идеалистической. Один из благороднейших народников, П.А. Кропоткин, впоследствии писал: «Это не было организованное движение, а стихийное, — одно из тех массовых движений, которые наблюдаются в моменты пробуждения человеческой совести». А другой народник, С.М. Кравчинский, к этому добавляет: «Движение это едва ли можно назвать политическим. Оно было скорее каким-то крестовым походом, отличаясь вполне заразительным и всепоглощающим характером религиозных движений. Люди стремились не только к достижению определённых практических целей, но вместе с тем к удовлетворению глубокой потребности личного нравственного очищения… Пропагандисты ничего не хотели для себя. Они были чистейшим олицетворением самоотверженности… Тип пропагандиста семидесятых годов принадлежал к тем, которые выдвигаются скорее религиозными, чем революционными движениями. Социализм был его верой, народ — его божеством. Невзирая на всю очевидность противного, он твёрдо верил, что не сегодня–завтра произойдет революция, подобно тому как в средние века люди иногда верили в приближение Страшного суда.

Небольшая группа интеллигентов, едва начавших свою сознательную деятельность, шла навстречу многомиллионному народу, веками жившему неподвижно; она собиралась быстро и радикально перестроить его жизнь. В наше время, когда из столиц и городов спешат в деревню вновь отряды интеллигенции с проповедью свободы и коренного переустройства, любопытно и поучительно проследить, как совершилось и к каким итогам привело «хождение в народ» в семидесятых годах.

Многие народники потом сами рассказали нам о своем хождении в народ; они оставили воспоминания, иногда написанные с литературным дарованием и очень искренние. Здесь они подробно повествуют о своей деятельности, об удачах и неудачах, и сами подводят итоги, к каким пришли после своего смелого опыта. Пересказывать во всех подробностях, как жили и действовали народники в деревне, здесь не хватило бы места. Скажем прямо: первый опыт «хождения в народ» в 1874 году и в ближайшие годы совершенно не удался. Народникам тогда пришлось пережить тяжелую драму; мы её поймем, припомнив, с какими надеждами они пошли в народ. Теоретики народничества уверяли, что кресть янство совершенно готово к социальному перевороту, что оно пропитано анархизмом, что в любой деревне можно поднять бунт; считалось, что любой юноша или девушка, усвоившие народнические взгляды, могут это сделать. В действительности оказывалось совсем не то. Один из народников-писателей, П.Б. Аксельрод, уже вскоре, в 1878 г., так оценивал движение интеллигенции в народ:

«Мы так легко и поверхностно отнеслись к делу организации народных масс для социальной революции, что полагали (по крайней мере, большинство из нас), достаточным нескольких лет деятельной пропаганды для осуществления наших идеалов. Благодаря этому поверхностному, чтобы не сказать, пониманию нами сущности социального переворота и условий его осуществления, мы впали в другую, столь же гибельную по своим последствиям ошибку. Все наличные силы должны были заниматься одним и тем же делом — непосредственной пропагандой или агитацией. Мало того, господствующее мнение признавало действительным революционером только того, кто облекался в крестьянскую сермягу. Никто не спрашивал себя: могу ли я быть полезным непосредственно в крестьянской среде, особенно — в непривычном мне виде? Считалось преступлением против народного дела сдерживать наплыв почти мальчиков и девочек на пропаганду среди рабочих, изменником считался тот, кто советовал соблюдать некоторую постепенность при переходе с гимназической скамьи на практическую деятельность. Отсюда непростительный и безалаберный характер нашего „хождения в народ“, скорее походившего на пилигримство верующих, но легкомысленных толп из мужчин, женщин и детей к святым местам, чем на серьёзно обдуманное дело сознательной и организованной партии. Перелетая из села в село, из одной местности в другую, и в то же время выкладывая повсюду на один и тот же лад весь принесённый с собою запас революционных идей, нельзя было ничего путного сделать ни в интересах пропаганды, ни в интересах изучения условий жизни и взглядов крестьян разных местностей. Можно ли удивляться после этого незначительности результатов нашей деятельности в селах». «Революционность» крестьян оказалась крайне преувеличенной. Другой народник, сам ходивший в народ, Я.В. Стефанович, впоследствии на суде заявил: «Я не верю в возможность русской народной революции в настоящем значении этого слова: только молодость, не знающая всей реальности крестьянской жизни, представляет русского мужика легко воспламеняющим ся материалом, подобно парижскому пролетарию. Нет, России не грозит крестьянская революция, хотя бы всей интеллигенции было предоставлено свободно двинуться в народ и беспрепятственно там пропагандировать».

Сознание крестьян оставалось глухо к самым дорогим* для народника идеям — социализма и анархизма. Об этом неожиданном для них явлении один из самых вдумчивых народников, О.В. Аптекман, писал потом в своих воспоминаниях: «Между нами были пропагандисты талантливые, умные, и производили впечатление, несомненно, глубокое. Но что говорили пропагандисты народу? Какие их речи приходились ему больше всего по душе и раскрывали её, — душу народную? Не социализм и не анархия, а самые животрепещущие вопросы его повседневной серой жизни: безземелие и тягота податей были всегдашним предметом постоянных и нередко задушевных бесед. Здесь пропагандист был неуязвим: знания, которыми он обладал, давали возможность обобщить данные частные факты и освещать их более ясным светом. И чем талантливее был пропагандист, чем ярче его речь и остроумнее сопоставления, тем более овладевал он вниманием всех слушателей. Но стоило только тому же пропагандисту перейти на почву социализма, как всё совершенно изменялось. Не то, чтобы его не хотели слушать, — „почто не послухать?“ — а слушали, как обыкновенно слушают занятную сказку: „Не любо — не слушай, а врать не мешай“. Пропагандисты тогда же почувствовали, что здесь кроется что-то неладное, но торопливость, с какой велась пропаганда, не позволяла вдуматься в глубокое значение этого факта, проанализировать его с необходимою серьезностью».

Социализм и анархия — эти понятия были еще слишком общи и отвлеченны. Можно было ждать, что крестьянам будет более понятна критика русской государственной власти, неограниченного царского самодержавия. Оказывалось, что и здесь народников ждали разочарования. Вместо анархизма крестьяне часто проявляли воспитанный веками монархизм. Из своего продолжительного общения с крестьянством народник В.К. Дебогорий-Мокриевич вынес такие наблюдения: «От всех, от кого мы слышали о „переделе земли“, мы слышали также, что этот передел должен совершиться по воле царя. Таким образом царизм являлся в самой тесной связи с земельным идеалом крестьян. Крестьянину хотелось передела земли, но для достижения этого заветного желания у него не было сил. Он это чувствовал и сознавал, поэтому предпочитал лучше ждать и надеяться, что наступит, наконец, такое время, когда царь совершит передел земли, как совершил он освобождение от крепостной зависимости. В общем получалась картина пассивного характера».

Как мы знаем, народники верили в особое, спасительное значение русской земельной общины, как основы будущего всемирного социального строя. Однако, входя в народ, живя в деревне месяцами и годами в качестве волостного писаря или учителя, народник замечал, что в общинных порядках много неладного. Равенство и справедливость в распределении земельных угодий часто нарушались, самоуправлением мужики не всегда умели пользоваться, делами вершили «мироеды», богатые эксплуатировали бедных, и кулачество развивалось всё сильнее. Замечательно, что недостатки русской общины раньше хождения в народ со свойственной ему резкостью выражений и преувеличениями обличал Бакунин, возражая А.И. Герцену, который сильно прикрашивал достоинства общинных порядков. Бакунин писал Герцену: «Почему эта община, от которой вы ожидаете таких чудес в будущем, в продолжение десяти веков прошлого существования не произвела из себя ничего, кроме самого печального и гнусного рабства? Безобразное принижение женщины, бесправие лица перед миром и всеподавляющая тягость этого мира, убивающая всякую возможность индивидуальной инициативы, — отсутствие права не только юридического, но и простой справедливости в решениях того же мира и жестокая, злостная бесцеремонность его отношений ко всякому бессильному или небогатому члену… готовность продать всякое право и всякую правду за ведро водки, — вот во всецелости её настоящего характера великорусская крестьянская община. Прибавьте к этому мгновенное обращение всякого выборного крестьянина в притеснителя чиновника-взяточника, и картина будет полная». Так резко определяя недостатки общины в письме к Герцену, Бакунин, однако, как мы помним, русской молодежи говорил иное: он ведь приглашал её не только идти в народ, но и учиться у него. Молодым народникам, приносившим из города в деревню преувеличенные понятия об общине, потом приходилось расплачиваться горькими разочарованиями при столкновении с подлинной жизнью. Тот же Аптекман, о котором мы уже знаем, рассказывает, как он вёл пропаганду в Пензенской губернии. «Как-то раз я был в ударе. С „плантом“ в руках я развернул пред моей аудиторией картину будущего социального строя, долженствующего воцариться у нас после народного восстания, когда сам народ сделается хозяином всех земель, лесов и вод. На самом, так сказать, интересном месте меня вдруг прервал один из слушателей торжествующим возгласом: „Вот будет хорошо, как землю-то поделим! Тогда я принайму двух работников, да и как заживу-то!“ Признаться, в первую минуту этот неожиданный аргумент меня совершенно сбил с толку и весь мой социалистический пыл разлетелся, словно меня ушатом холодной воды окатили».

Это тяготение крестьян к частной собственности и мечты «нанять работника» указали народникам и ещё одну их книжную ошибку. Мы помним, что, собираясь в народ, пропагандисты запаслись в столицах крестьянским платьем как можно победнее, думая, что вызовут этим больше сочувствия в деревне, полагая, что чем беднее крестьянин, тем он революционнее. Но практика заставила народников, по словам О.В. Аптекмана, «безусловно отрицать положение бездомного батрака, ибо он никоим образом не мог внушить уважения и доверия крестьянству, привыкшему почитать материальную личную самостоятельность, домовитость и хозяйственность». Таким образом, народники отказывались от поддержки бездомного батрачества, этого сельского пролетариата, и должны были опираться на крестьянство, «домовитое», «хозяйственное», т.е. приближающееся к буржуазии…

Конечно, бывали случаи, когда народникам-пропагандистам удавалось организовать общинников-крестьян для борьбы за общие интересы «мира». Так, А.И. Иванчин-Писарев, служа в волостных писарях, сумел объединить своих односельчан в борьбе с местными мироедами и незаконными претензиями со стороны помещиков и начальства. Но это давалось с трудом, требовало большого времени, а «революционного», «социалистического» в себе ровно ничего не заключало.

Не оправдали надежд и трудовые артели. Как и община, артели могли бы создавать справедливое распределение труда и прибыли, поддерживать равноправие членов и т.д. Но и здесь, при умственной темноте, неумении отстаивать свои права, отсутствии энергии и стойкости у работников, быстро выдвигались хищники и эксплуататоры-«подрядчики». Один из народников, А.О. Лукашевич, поступил в кологривскую артель плотников, человек из 12–15. Проработав с плот никами довольно долго, Лукашевич потом рассказывал: «Никакого „артельного начала“ не было и в помине. Все были просто наняты (подрядчиком), кто помесячно, а больше „в лето“, и наняты, конечно, еще с зимы и, стало быть, дёшево». Пробовал Лукашевич вести среди своих товарищей пропаганду, но вот что вышло:

«В возможности идейного влияния на этих плотников в желательном направлении я совершенно разочаровался после двух–трёх неудачных попыток разговориться „по душе“ с более толковыми из них. В этих случаях я начинал с расспросов об их деревне, нужде, о том, как у них ведет себя начальство, и затем уже приходил к своим заключениям и обобщениям. Но тут я натыкался всякий раз на одно и то же возражение: согласившийся с моими посылками кологривец делал из них свой вывод или подводил свой итог, а именно, утверждал, что сами они, деревенские, во всем виноваты. По этому воззрению им приходилось терпеть нужду, обиды и скверное обращение собственно потому, что сами они все поголовно пьяницы и забыли Бога. Я никак не мог сбить моих собеседников с их позиции». После нескольких опытов, переменив несколько артелей, Лукашевич бросил пропаганду и уехал в Москву…

Если так трудно было вести устную пропаганду, то тем труднее была пропаганда книжная. Нелегальных книжек напечатано было немного — ничтожное количество в сравнении с многомиллионною массою крестьян, да и те читать было почти некому. Известная народница, В.Н. Фигнер, пишет об этом: «Даже самое главное орудие действия на умы — простая грамотность — почти отсутствовало в деревне; несколько книжек подпольного издания, которые теперь кажутся почти детскими по содержанию и по форме, составляли весь литературный арсенал, предназначенный для читателя-простолюдина». В другом месте она же свидетельствует: «В трёх волостях Петровского уезда, которыми я заведовала, не существовало в то время (1877–79 гг.) ни одной школы; в селе Вязьмине, в котором мы жили, было всего два человека грамотных».

Такая безотрадная картина развернулась перед народниками, когда они ближе подошли к русской деревне. Во имя социальной революции, во имя анархизма им не удалось поднять ни одной деревни, ни одного бунта. Дух Разина и Пугачева, о котором столько фантастического наговорил Бакунин, дух гайдамачины, свободного казачества, на который надеялись многие, оказался сказкой; напротив, на родники с ужасом наблюдали, что предания о прежних народных восстаниях «всё более и более сглаживаются из памяти народа». Знаменитая «бабушка русской революции», Е.К. Брешко-Брешковская, живя в народе, при этом наблюдала, что под влиянием нужды и безвыходности положения крестьянское население, «не зная, куда обратить свою надежду, где искать спасения, бессознательно впадает в суеверное отношение к власти», т.е. к царю. От другого народника, Дебогория-Мокриевича, мы уже слышали, что крестьяне ждали коренного передела земли от царской милости. Эти наблюдения и выводы из них заставили группу народников предпринять дело, которое исследователь народничества, В.Я. Богучарский, называет «одной из самых темных страниц русского освободительного движения». На юге России, в Чигиринском уезде, крестьяне были недовольны своими наделами и требовали «душевого передела» земли. Их ходок, Хома Прядько, решил «добраться до царя» и поехал в Петербург, но полиция хотела арестовать смелого человека, так что ему едва удалось скрыться. Он вернулся на родину и вместе с земляками продолжал верить, что «царь скоро прикажет переделить землю». Брожение в Чигиринщине продолжалось, и этим вздумал воспользоваться упомянутый нами Стефанович с небольшой группой единомышленников. Стефанович отправился к чигиринским крестьянам в 1875 г., выдал себя за царского комиссара и стал распространять среди них напечатанную им самим подложную «Высочайшую Тайную Грамоту». В ней Стефанович писал от имени Александра II: «Мы с самого вступления нашего на Престол Империи Российской старались улучшить положение ваше. Вопреки желанию всего дворянства, Высочайшим Манифестом 19-го февраля 1861 года Мы освободили вас от крепостной зависимости и даровали вам всю землю безо всякого за нее платежа, а также леса и сенокосы… Но дворяне хитростью и обманом удержали за собою большую и лучшую часть земли, все леса и сенокосы. Непрестанная двадцатилетняя борьба Наша за вас с дворянством убедила Нас, наконец, что Мы единолично не в силах помочь вашему горю и что только вы сами можете свергнуть с себя дворянское иго. Итак, осени себя крестным знамением, православный народ, и призови благословение Божие на святое дело твое». В манифесте предлагалось крестьянам устраивать «тайные дружины», чтобы «подготовиться к восстанию против дворян и других высших сословий», прилагался «устав» для этих дружин и текст «обряда свя той присяги» на иконе, кресте и Евангелии. Подложным царским грамотам крестьяне поверили больше, чем подпольным анархическим книжкам, и Стефановичу удалось таким образом организовать в «тайную дружину» до тысячи крестьян, — чего не удалось достигнуть всем остальным народникам, взятым вместе. Но и это предприятие, основанное на грубой лжи, скоро пошло прахом. Дружина была открыта полицией, множество крестьян разорено, 74 человека приговорено к наказаниям, нескольких — в том числе Прядько — сослали в Сибирь, где они навсегда сохранили самые враждебные чувства к народникам.

Бороться против государства и самодержавия именем царя, во имя царского народолюбия — это было самым глубоким и безысходным противоречием, в какое только попали народники. Объяснить недостойное «чигиринское дело» можно разве отчаянием и растерянностью.

Скоро к душевному разладу присоединились и внешнии беды. Начались аресты в том же 1874 году, потом судебные процессы, ссылки по суду, административные высылки без суда. При этом бывали трогательные случаи, когда отдельные распропагандированные крестьяне предупреждали народников о готовящемся аресте, прятали их от полиции, и проч. Были отдельные даровитые, чуткие люди, становившиеся горячими сторонниками народничества, готовыми на всякие жертвы. Но бывали и проявления холодной безучастности, даже враждебности к пропагандистам, совершенного непонимания их бескорыстных намерений и самоотверженности. У Тургенева есть стихотворение в прозе: «Чернорабочий и белоручка», где ярко описано трагическое положение «белоручки»-интеллигента, пожертвовавшего всем своим благополучием в борьбе за счастье народа, но не понятого им. Два чернорабочих, узнав о казни белоручки, сговариваются, как бы им достать на счастье кусок веревки повешенного. В этом мрачном стихотворении много правды. Когда В.А. Обручеву, приговоренному за распространение прокламаций к каторжным работам, объявляли приговор на площади у «позорного столба», толпа народа кричала, чтобы Обручеву отрубили голову или наказали его кнутом, или повесили на позорном столбе вниз головой за то, что он смел идти против царя.

Уцелевшие от разгромов в деревне народники вынуждены были скрываться; потом они постепенно, к 1876 году, стянулись в Петербург. Здесь, вместе со столичными единомышленниками, они усиленно обсуждали итоги хождения в народ и вырабатывали планы будущей деятельности.

Какие же уроки вынесли «деревенщики» из своего тяжелого опыта?

Обозревая прошлое и обсуждая будущее, народники должны были столкнуться еще с одним врагом: косностью мысли и трудностью преодолеть застарелый предрассудок.

Было дознано, что народ темен, почти поголовно безграмотен, забит нуждою и всякой неурядицей, глух, если не враждебен, к социалистической пропаганде. Когда народники, отрешаясь от своей утопической программы, просто лечили народ, помогали ему юридическим или агрономическим советом, учили его грамоте, они имели прочный успех и сами получали большое удовлетворение. Послушаем, с каким горячим чувством вспоминает об этом В.Н. Фигнер: «Трогательно было стремление крестьян к просвещению и к нам (Вера Николаевна жила с сестрой Евгенией), как к людям, в руках которых светильник знания. После тяжелого трудового дня, когда вечером мы заходили с книжкой в чью-нибудь избу, для хозяев это был праздник, на который быстро сходились соседи. Нас обогревало безыскусственное радушие, милое гостеприимство, и, кончив чтение, мы уходили с миром, чувствуя над собою словно теплое благословение». То же самое подтверждает в своих «Записках революционера» П.А. Кропоткин: «Припоминая теперь движение 1870–78 года, я могу сказать, не боясь ошибиться, что большинство молодежи удовлетворилось бы возможностью спокойно жить среди крестьян и фабричных работников, учить их, работать с ними, либо лично, либо в земстве, — словом, возможностью оказывать народу те бесчисленные услуги, которыми образованные, доброжелательные и серьезные люди могут быть полезны крестьянам и рабочим. Я знал людей этого движения и говорю с полным знанием дела». То же удостоверяет и В. Дебогорий-Мокриевич: «Более беспристрастные из нас, — пишет он, — приходили к заключению, что наш народ далеко не обладает революционным настроением. Правда, мы слышали отовсюду, что крестьяне ждали передела земли, но ожидали они его мирно, терпеливо, как царскую милость. Можно желать передела, и в то же время спокойно ожидать его многие годы, ничего не предпринимая. Очевидно, однако, что ещё год–другой подобных странствований по деревням или жизни среди народа, и мы отрезвились бы от наших революционно-народнических утопий. Движение наше улеглось бы, приняло бы более спокойное течение и в конце концов, пожалуй, мы оказались бы ни чем другим, как „крайней левой“ нашего обще-земского движения. Осели бы мы по деревням, кто в качестве учителя, кто фельдшера, кто ремесленника, и стали бы пропагандировать идеи социализма. Окружающая действительность скоро бы наложила свою печать на нашу пропаганду. Мы увидели бы вокруг себя почти поголовную безграмотность, — а какая же широкая пропаганда возможна среди безграмотного населения? — и само собой выступил бы на очередь вопрос о распространении в народе грамотности и т.п. культурной деятельности. Так рисуется мне теперь эволюция нашего движения, если бы условия русской жизни были сколько-нибудь нормальны, другими словами, если бы у нас было правительство, которое сумело бы правильно взглянуть на движение и предоставило бы его течение самому себе».

Культурную деятельность среди народа в те времена весьма успешно, хотя и с большими препятствиями со стороны правительства, вели земские деятели: учителя, врачи, агрономы и др. Земское движение выдвигало тогда многих благородных, энергичных и талантливых деятелей; в их среде разрабатывались обширные просветительные планы, для осуществления коих не хватало наличных сил.

Могли ли народники принять эти планы? Мы теперь знаем, многие из них лично начинали тяготеть к мирной культурной деятельности в народе. Но, как политическая группа, народничество, конечно, не смогло бы заменить анархическую программу программой земской; слишком расходились эти программы, слишком много веры вложено было народниками в свои бунтарские планы. Но если отвергнуть культурную деятельность, то не следовало ли принять политическую борьбу? Ведь, на пути народников в крестьянство стояло совершенное политическое бесправие, деспотизм самодержавия и администрации, весь старый, грубый и жестокий государственный механизм. Не следовало ли прежде всего сломить прежний политический порядок, мешавший всяким общественным начинаниям? Многие в России в 70-х годах утвердительно отвечали на этот вопрос; намечалась уже группа конституционалистов ,мечтавших добиться для родины гражданских свобод и представительных учреждений. Некоторые из конституционалистов вступали в переговоры с народниками. Но мы знаем, как был опорочен в глазах руководителей народничества всякий государственный строй, даже самый демократический. И вот, не в силах будучи побороть старые анархические предубеждения, народники, уцелевшие от ударов русской «государственности», отвергли прямую борьбу с нею, ибо «политическая борьба есть борьба буржуазная».

Неудачу первого хождения в народ фанатики движения постарались объяснить неопытностью пропагандистов, отсутствием организованности и обдуманного плана, недостаточной конспирацией, облегчавшей для полиции аресты. В 1876 году в Петербурге собрались многие революционные народники и образовали совещание о дальнейшей деятельности. Здесь впервые была основана революционно-народническая организация, потом получившая название общества «Земля и Воля». Были выработаны программа и устав. По уставу учреждался «основной кружок», куда принимались народники по рекомендации трёх членов. Члены основного кружка организуют другие кружи, самостоятельные в своей внутренней деятельности. Из основного кружка избирается «центр» или администрация общества, имеющая пребывание в Петербурге. Кроме «центра», организуются группы: «интеллигентная — для пропаганды среди учащейся молодежи, «рабочая», «деревенская», наконец, «дезорганизаторская» — для освобождения арестованных товарищей и для террористических действий против шпионов и агентов власти. В основной кружок вошло 25 человек, в том числе Г.В. Плеханов. Новая землевольческая организация признала, что вместо прежней пропаганды и агитации «летучей» надо вести «оседлую», для чего в деревне надо устраивать постоянные «поселения». Предполагалось в городах создавать «основные кружки», как в Петербурге, с интеллигентной и другими группами, тесно связанными с деревенскими «поселениями» и действующими планомерно и с большей конспирацией. Учитывая недавний опыт, было решено сузить пропаганду социализма, «держаться почвы», опираясь в агитации не на отдаленные идеалы анархизма, а на повседневные нужды крестьян: малоземелье и тяготу податей.

Таковы были устав, организация и тактика новой партии. Здесь было кое-что новое сравнительно с 1874 годом. Изменилась ли при этом программа народников, теперь землевольцев?

Нет, программа осталась та же самая. Прежде программные вопросы обыкновенно обсуждались в заграничной русской печати, вдали от русской жизни; закордонные журналы, естественно, отставали от современности и впадали в отвлеченность. Но в 1878 году в самой России сразу стали печататься два нелегальных, «подпольных» органа: газета «Начало» и журнал «Земля и Воля».

И вот, в первом же номере «Начала» было напечатано: «Русский народ, благодаря особым историческим условиям, анархичен… Миросозерцание его, выраженное в понятной для него формуле «Земля и Воля», — в корне социалистично». А в первом номере «Земли и Воли» говорилось: «Отнятие земель у помещиков и бояр, а иногда и поголовное истребление всего начальства, всех представителей государства и учреждение «казачьих кругов», т.е. военных автономных общин с выборными, ответственными и всегда сменяемыми исполнителями народной воли, — такова была всегда неизменная «программа» народных революционеров-социалистов: Пугачёва, Разина и их сподвижников. Такова же без сомнения остается она и теперь для громадного большинства русского народа. Поэтому принимаем её и мы, революционеры-народники». Итак, в 1878 году в России писалось то же самое, что в 60-х годах проповедовал Бакунин из своего заграничного далека. Вопреки горькому опыту, вопреки самой очевидности, руководители-народники продолжали считать русский народ анархичным и идеалом ставили Разина и Пугачёва. В этом сказалась неподвижность, косность, нетерпимость мысли, которую, как болезнь, наживают в замкнутых, узких кружках, и которая многократно проявлялась у нас и позже.

Но, может быть, оставшись при старой программе, революционное народничество сумело её осуществить благодаря новой организации и тактике? — И этого не случилось. Правда, народники открыли новое, второе хождение в народ. В Саратове, в Ростове-на-Дону они попробовали основать «центры» и связать их с «поселениями». Но наладить эту сложную организацию оказалось ещё труднее, чем «летучую» пропаганду. К 1879 году «по деревням был разбросан какой-нибудь десяток–два лиц». Вновь последовали неудачи среди крестьян, аресты и тюремные заключения.

Тогда, наконец, в теоретических взглядах народничества наступил перелом. Политическую борьбу, борьбу с правительством народники прежде считали буржуазной. Теперь, видя себя окружёнными железным кольцом шпионства, административных преследований, они сознали всю безвыходность положения. Продолжать работать в деревне, не добившись предварительно политической свободы, — признавали теперь народники, — значило «биться как рыба об лед». А жестокость, которую правительство проявляло к политическим заключенным, вызывала озлобления, жажду мести. Перелом в настроении и взглядах народников очень хорошо охарактеризовал потом Г.В. Плеханов: «У нас многие думают, что „хождение в народ“ прекратилось, главным образом, вследствие полицейских строгостей. Это не так: деятельность в крестьянстве отнюдь не была невозможной; революционеры справились бы и с полицейскими препятствиями, если бы их настроение продолжало толкать их в деревню. Но в том-то и дело, что во второй половине семидесятых годов их настроение очень изменилось, и „хождение в народ“ потеряло в их глазах почти всю свою привлекательность. Произошло это потому, что деятельность в народе не оправдала тех радужных, можно сказать, почти ребяческих надежд, какие возлагались на неё революционерами. Отправляясь в народ, революционеры воображали, что „социальную революцию“ сделать очень легко и что она очень скоро совершится, иные надеялись, что года через два–три. Но известно, что подобная легкомысленная вера представляет собой нечто до крайности хрупкое и разбивается при первом столкновении с жизнью. Разбилась она и у наших тогдашних революционеров. „Народ“ перестал привлекать их к себе, потому что „хождение в народ“ перестало казаться им вернейшим и скорейшим средством повалить существующий порядок». «Революционное народничество погибло, но погибло не под ударами полиции, будто бы загородившей революционной интеллигенции все пути к народу, а в силу неблагоприятного для него настроения тогдашних революционеров, которым во что бы то ни стало хотелось „отмстить“ правительству за его преследования и вообще вступить с ним в „непосредственную борьбу“, т.е., собственно говоря, как можно скорее добиться конституции».

Сначала борьба с правительством была средством самозащиты и мести за насилие. И мы помним, что еще по уставу 1878 года в обществе «Земля и Воля» была образована; «дезорганизаторская», террористическая группа. Потом террор стали применять и как средство политической борьбы. Позднее планы и средства этой политической борьбы всё более расширялись и осложнялись. Летом 1879 года землевольцы-политики съехались в городе Липецке, Тамбовской губернии, а позже в том же 1879 г. состоялся более обширный Воронежский съезд землевольцев. Здесь общество «Земля и Воля» распалось на две группы: «Черный Передел» и «Народная Воля». Чернопередельцы остались при старых народнических взглядах, и их группа скоро сошла на нет. А «Народная Воля» окрепла и сделалась большой революционной партией. Она проповедовала насильственный политический переворот, созыв Учредительного Собрания, всеобщее избирательное право, свободу совести, слова, союзов, самостоятельность крестьянского «мира» и переход земли к народу, постепенную передачу заводов и фабрик в руки рабочих. Таким образом «Народная Воля» отказалась от предрассудка «буржуазности» политической борьбы и выдвинула вперед политические лозунги. Были утопические, нежизненные элементы и в народовольческой программе и тактике. Так например, всю политическую борьбу партия свела к террору. И «Народную Волю» ждала неудача, провалы и скорая гибель. Но все же выступление «Народной Воли» кладёт границу старому народничеству и начинает новый период революционной истории России.

Подведем итоги. Сорок лет назад революционное русское народничество мечтало воплотить в жизни самые крайние, самые смелые взгляды, какие только высказывались тогда в Европе. И на Западе, переживавшем уже несколько революций и богатом политическим опытом, эти взгляды принимали далеко не все борцы за благо народное. Чем положительнее, трезвее, ближе к жизни были социальные деятели и мыслители, тем дальше отходили они от фантастических планов быстрого социального переворота. Для Маркса и его сторонников бакунинский анархизм был не только бесплодным, но прямо вредным для трудовой демократии движением. Для молодых же русских народников тем обаятельнее были призывы к борьбе, чем дальше от жизни они уходили в область мечты. Им мало было перестроить наново жизнь огромной России, — они горделиво и самоуверенно мечтали увлечь за собою на новый путь старую Европу, весь цивилизованный мир. Для приложения своих юных, еще неиспытанных и хрупких сил, народничество избрало многомиллионное русское крестьянство. Практически народники его не знали, всей сложности народной жизни и не подозревали, и наивно верили в молниеносную быстроту народного восстания. Они слишком доверчиво относились к книжным теориям, без проверки восприняли журнальные идеализации общины и артели — и заплатили горьким разочарованием. Они скоро увидели невежество, темноту, безграмотность народа, только что освобожденного от крепостного рабства, но не поверили тем, кто предупреждал, что народ может добыть и удержать свободу только в меру своей сознательности. Нетерпеливо они торопили процесс освобождения и «приняли (как сказал Герцен о Бакунине) второй месяц беременности за девятый». Потерпев первую крупную неудачу, народники не хотели понять урока жизни, отрешиться от излюбленных, но ошибочных, воззрений и расплатились за это новыми неудачами.

Но революционное народничество не прошло бесследно для русской истории. Благородное одушевление, готовность пострадать за народное благо, заразительно действовало на новые поколения общественных деятелей. Самая неудача «хождения в народ» вела к плодотворным, поучительным выводам. Ведь только после этого смелого, трудного опыта для всех, имеющих глаза, чтобы видеть, стало ясно, что для устроения народной жизни на основах свободы и справедливости нельзя прибегать к «летучей агитации», к бунтарским «вспышкам». «Хождение в народ» обнаружило вою упругость, неподатливость крестьянского быта и поставило на очередь необходимость тщательного его изучения и долгой, упорной культурно-просветительной работы. В драме русского революционного народничества «народ безмолвствовал», и юным народникам казалось, что своим молчанием он одобряет и принимает принесенные к нему из книжек, созданные вдали от народной жизни, в кружковом увлечении лозунги и планы. Преувеличенные народнические надежды разбились о неподатливое крестьянство, но, вспыхнув над ним тревожным заревом, осветили многие уголки жизни. А живой личный опыт, выстраданный этими народолюбцами, обогатил их мысли и послужил на пользу дальнейшему строительству свободы и счастья народного. Этим ценным опытом теперь делятся с нами здравствующие народники: Е.Н. Брешко-Брешковская, В.Н. Фигнер, Г.В. Плеханов, П.А. Кропоткин, Н.А. Морозов, Н.В. Чайковский.

Кержач. 27 июня 1917.

КНИЖНАЯ СПРАВКА.

Подробности о «хождении в народ» можно узнать из следующих книг:

1) П.Л. Лавров. Народники-пропагандисты 1873–78 годов. 1907;

2) В.Я. Богучарский. Активное народничество семидесятых годов. М. 1912;

3) О.В. Аптекман. Из истории революционного народничества. «Земля и Воля» 70-х годов. С.-П.-Б. 1907;

4) Вл. Дебогорий-Мокриевич. Воспоминания. С.-П.-Б., 1906;

Datsun Russia

от 400 000 руб.¹

ТВОЙ «ПЕРВЫЙ ВЫБОР»

Ничего не стоит подумать заранее

Программа постгарантийного обслуживания Datsun 3+

ПРОГРАММА ЛОЯЛЬНОСТИ DATSUN

МОДЕЛЬНЫЙ РЯД

DATSUN on-DO

DATSUN mi-DO

УЗНАЙТЕ БОЛЬШЕ

ПРЕДЛОЖЕНИЯ

УТИЛИЗАЦИЯ И TRADE-IN

ОТ DATSUN

Специальные предложения

Datsun

ОФИЦИАЛЬНЫЕ ДИЛЕРЫ

DATSUN

DATSUN В СОЦСЕТЯХ

НОВОСТИ

DATSUN ПРОДЛЕВАЕТ СРОКИ ПРОГРАММ «ПЕРВЫЙ ВЫБОР»

5 ноября 2020 года | Москва, Россия

Компания Datsun продлевает молодежную программу «Первый выбор», в рамках которой покупатели могут с выгодой приобретать новые автомобили 2020 года выпуска. В акции участвуют седан Datsun on-DO и хетчбэк Datsun mi-DO в любой комплектации.

СНИЖЕНИЕ ЦЕН НА АВТОМОБИЛИ DATSUN ДЛЯ ПАРТНЕРОВ «ЯНДЕКС.ТАКСИ»

16 сентября 2020 года | Москва, Россия

Официальный представитель бренда Datsun в России предоставляет специальные условия продажи автомобилей для физических и юридических лиц, а также лизинговых компаний, имеющих соглашение с таксопарком — партнером «Яндекс.Такси».

СПОРТИВНЫЙ ПРАЗДНИК «СТОЛИЦА СИЛЫ» ОТ DATSUN

17 июля 2020 года | Москва, Россия

В июле 2020 года на территории Ярославля состоялся спортивный праздник «Столица силы», организованному при поддержке бренда Datsun. За два дня гости мероприятия смогли принять участие в мастер-классах по воркауту и соревнованиях.

Блог Datsun

ЦВЕТЫ В ЖИЗНИ

Когда ты чувствуешь, что можешь больше и лучше, делай! Героиня Datsun Юлия Болсуновская поверила в себя и начала своё дело. Что из этого получилось? Всё в цветах! Читай новую статью в блоге Datsun и вдохновляйся!

Спасать и любить

Есть люди, чья доброта и преданность не знают границ. Новая героиня блога — Дарья Пушкарёва — как раз одна из них. Спасение собак стало делом её жизни. Читай новую статью в блоге Datsun и вдохновляйся добрыми делами!

Моё увлечение — воздух

Воздух, счастье, спорт — всё это про новую героиню блога Datsun! Если мечтаешь, действуй! Татьяна Ивахненко нашла своё увлечение и открыла себя с новой стороны. Читай больше в блоге Datsun!

СКАЗОЧНЫЕ СУЩЕСТВА

Если не просто захотеть, но и начать действовать, можно достичь многого. Детские мечты героини Datsun Натальи Хацкиной стали реальностью: бескрайние поля, гордые и прекрасные животные и счастье в душе.

Шайбу!

Горячие страсти, холодный
лёд… Гооол! Это победа! А всё потому, что ты занимаешься тем, что любишь. Новый
герой Datsun, Андрей Романюк, мечтал выходить на лёд в настоящей форме вратаря
с детства. Читай его историю и знай, что никогда не поздно действовать!

Не сказать, но сыграть

Datsun выбирает движение: мотивирует тебя становиться лучше, расти и развиваться. Герои блога Datsun – люди, которые нашли свой путь к движению. Новый герой – Михаил Брызгалов, врач по профессии и музыкант в душе.
Смотри видео, вдохновляйся и действуй!

МИССИЯ — СКАЗКА

Этот Дед Мороз настоящий. Настоящий герой! Максим Шлычков — спасатель МЧС, промышленный альпинист и просто волшебник. Читайте новую статью в блоге Datsun и вдохновляйтесь чудесами!

ПО-НАСТОЯЩЕМУ

В детстве все мечтали стать героями сказок: девчонки — принцессами, а мальчишки — рыцарями. Герой Datsun Юрий Ионов воплотил мечту в реальность. Читайте новую статью о настоящем рыцаре в блоге Datsun!

ТИШЬ. ГЛАДЬ. АДРЕНАЛИН

Остаться наедине с собой, наблюдая за волшебством природы. Не это ли настоящее удовольствие и путь к движению? Читайте новую статью о герое-рыбаке Datsun в блоге и вдохновляйтесь!

Бери выше

Девиз Datsun – верить в себя и мечту, постоянно расти, улучшая свою жизнь и вдохновляя на изменения всех, кто вокруг. Если ты хочешь найти свой путь к движению и веришь, что можешь всего добиться, уличная атлетика – это для тебя. Валерий Постоялкин уже нашёл свой путь. Читай новую статью в блоге Datsun, вдохновляйся и бери выше!

Игра на честность

Командный дух, дружеская атмосфера и. сорок два часа на военном полигоне? Да, если это страйкбол! Читайте статью в блоге Datsun и вдохновляйтесь историей нашей героини Марины Тыркиной.

Здесь и сейчас

Datsun выбирает движение: мотивирует тебя становиться лучше, расти и развиваться. Герои блога Datsun – люди, которые нашли свой путь к движению. Читай их истории, вдохновляйся и действуй!

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Выбор автомобиля, его ремонт и техническое обслуживание